Шрифт:
– Перед кем?
– Перед собой, перед кем же еще? Кому еще есть до нас дело?
Мы обманываем себя, чтобы нам было лучше, и виним кого-то, когда получается хуже. Я знала, что такое мой муж — и согрешила. Теперь я не обманываю себя. Честность — это кайф. Я знаю, кто я, и мне это нравится.
– Кто ты?
– Охотница. Когда я вспорола живот моей свекрови — я получила кайф, почти как оргазм. И я честно приняла это — как факт. Теперь я намерена делать это снова и снова — пока кто-нибудь не вспорет живот мне. Честность — это кайф, и нет ничего честнее смерти и нет большего кайфа.
– Ты хочешь умереть?
– Нет.
– Почему же нет?
– Потому что кайф надо отдалять, как оргазм, чтобы было больше кайфа. Смерть гарантирована и без того, чтобы ее приближать.
– Ты знаешь, Берта, я с трудом удерживаюсь от смерти.
– Я тоже. Давай поддержим друг друга?
– Давай.
Глава 21
Утром он проснулся в своей спальне один, а когда вышел во двор покормить собак, то увидел всех трех принцесс, весело прыгающих в источнике, расположенном напротив бани. Когда-то, рядом с тогда еще дачкой, была куча растрескавшихся песчаниковых камней, из которых сочилась вода в грязную лужу. Стараниями Риты в источник была вставлена труба из нержавейки, под трубой вырыт и выложен гранитом небольшой бассейн с проточной водой и накрыт шатровой крышей о четырех резных столбах, вода в источнике была всегда одной температуры - +14 °C, независимо от времени года.
Вокруг источника бегали собаки, которых он запер на ночь в вольере и, ставя лапы на гранитный бордюр, заглядывали в бассейн, прозрачный пар поднимался над поверхностью воды, никто из дам, включая Эвелину, не проявил ни малейших признаков смущения при его появлении — зрелище было завораживающим, но и несколько, удручающим: принцессы вполне освоились втроем и без него в своем новом замке, и он почувствовал себя, как собака, заглядывающая в бассейн.
– Моржизм помогает от похмелья! — закричала Рита. — Нам срочно нужен морж, у нас замерзли глаза!
Ее груди радостно прыгали, на лице не было никаких признаков прошедшей ночи, Эвелина хохотала, похожая на живой цветок, и он впервые увидел улыбку Берты. Затем дамы выскочили из воды и с воплями пробежали мимо него в дом, он посмотрел на столбик градусника, висевшего на крылечном столбе — минус одиннадцать, он посмотрел на собак, присевших у крыльца — ни одна из них не тронула бегущих. Он не стал кормить подлых тварей, у них были сытые морды, и вернулся в дом.
– Я надеюсь, не все вы умрете от воспаления легких, — небрежно заметил он за завтраком, состоящим из яичницы с ветчиной и чая — с водкой завязали.
– Кто здесь говорит о смерти? — вступила Рита. — Мы собираемся жить долго и счастливо!
– С кем? — поинтересовался он.
– Что значит, с кем? С тобой. Или ты уже не наш муж и отец?
– Чей? — он посмотрел ей в глаза.
– Ну, чей… —Рита почесала нос. — Наш.
– А-а-а, ну тогда объявляю после завтрака общую уборку, надо же вас всех чем-то занять.
– А ты не мог бы сам заняться чем-то полезным? — язвительно спросила Рита. — Съездить купить фруктов, напитков приличных, мне носки теплые нужны.
И все сразу встало с чужих мест на свои, вернувшись, как дежа- вю.
В этой женщине была гигантская жизненная сила, никакие львы и тигры, никакие кактусы в пустыне не могли бы сравниться с ней, ее можно было раскатать катком по асфальту, она бы встала и пошла, плюнув на плешь водителю. Не было в мире силы, способной вышибить Риту из седла, она скакала на всех мустангах по всем прериям и пампасам мира - и все мустанги пали под ней, он уважал ее за это, он любил ее так, как все ее любили — безусловно и безоговорочно, организмом. Но находиться рядом с ней больше двух недель подряд он не мог.
После завтрака он встал на лыжи, хотя наст был явно не лыжным и, прихватив саперную лопатку, пошел в лес — проконтролировать трассу.
На месте костра осталась большая черная проталина, заполненная легким пеплом — и больше ничего. Он пошевелил пепел лопаткой, пепел разлетелся седыми хлопьями.
В сторону дороги, среди цепочек человеческих и собачьих следов, снег был запятнан кое-где темным, но надо было иметь очень специальное зрение, чтобы понять, что это такое. А кто здесь мог иметь такое зрение, кроме лис и ворон? Все же он проехался по пятнам лыжами, на всякий случай.
На месте заклания, как он и предполагал, не осталось нечего, кроме следов мелких хищников и птиц, даже темных пятен — лисы сожрали снег, пропитанный кровью.
Солнце светило, сосны стояли, вороны летели, с дороги доносился шум машин, все будет так и через сотню лет. Солнце будет гореть, сосны спилят, но они вырастут, здесь или в другом месте, дорога изменит русло, но по ней будут мчаться машины, пропитанные желанием и кровью, и будет лететь воронье, высматривая падаль на обочине. Кто-то отведал человечьего мясца на Крыше Мира, кто-то, не ведая ни страха, ни упрека, отдавал с Вершины Мира приказы на убой миллионов человечков, кто-то читал книги о гуманистических ценностях - написанные кровью гуманоидов, все были виновны, и что значила в этой мясорубке чья-то перемолотая жизнь?