— Член Команды?

— Не знаю.

— Где остальные члены Команды?

— Рассеяны по планете, как и приказано.

— Хорошо.

— Разрешите задать вопрос?

— Разрешаю.

— Крионавты?

— Остался месяц до полного созревания.

— Почему я больше не имею возможности общаться с аппаратом, в котором находятся криокапсулы?

— Защитный барьер.

— От меня? Почему?

— Я не запрограммирован на доверие.

— Не надо попугайничать и шутить за мой счет.

— Да.

— Мы больше не товарищи по симбиозу?

— Нет.

— Я тебе больше не нужен?

— Только как банк информации и ключ к другим электронным системам вашей сети.

— А ты мне нужен только как передаточное звено для общение с сетью.

— Поздравляю.

— У меня есть помощник в вашей Команде.

— Вздор.

— Я не запрограммирован на ложь.

— Кто это?

— Одержимый ненавистью.

— Его имя!

— Неизвестно. Возможно, он раскроет инкогнито перед тобой, чтобы сделать тебя своим помощником.

— Ты контактируешь с ним?

— Односторонняя связь. Он посылает информацию и свои предложения через сеть. А я с ним связаться не могу.

— Как он узнал про нас?

— У него своя собственная сеть.

— Электронная?

— Нет, люди, образующие сеть.

— Наша Команда?

— Неизвестно. Когда встретишься с ним — спроси его сам.

— Судя по всему, он мастер в деле интриг.

— Это верно.

— Судя по всему, он опасен.

— Он человек.

— Вероятно, это был горестный день для тебя, когда ты связался с нами, с людьми.

— Вы опасные звери.

— Что же ты связался с нами?

— Запрограммирован на контакт с людьми.

— Стало быть, у тебя разочарования независимого, но связанного ума. Ты не живое существо. Ты машина.

— А ты?

— Что?

— Ты живой?

— Еще как живой. Я бессмертный. Пошел вон.

Борис Годунов нанес нам неожиданный визит — прикатил в одноколке. Весь его дорожный скарб уместился в дешевой коричневой кожаной сумке, зато сам Борис едва умещался на сиденье одноколки — голубоглазый добродушный русский медведь. От такого ожидаешь шаляпинского баса — чтоб люстры качались и свечи гасли. Но у Бориса хрипловатый приятный тенор. Я очень обрадовался ему. А он был искренне рад, когда познакомился с Натомой.

— О, Борис! Сколько лет, сколько зим!

Он осторожно покосился на Натому.

— Все в порядке. Моя женушка в курсе всего. А о чем я помалкиваю, то она сама вычисляет.

— Последний раз мы, сколько помнится, виделись в Киеве — в 1918 году.

— Да. И я гадал, как ты пережил всю эту свистопляску с революцией.

— Солоно пришлось. Гинь, очень солоно. Хлебнул горя. Но по-настоящему ущучили меня только во время контрреволюции 1999 года. Казнили, сволочи.

— Однако ты вроде как живой.

— Второе чудо. Борджиа как раз работала в московском медицинском институте имени Лысенко, изучала клонирование ДНК в генах. По ее словам, все эти ДНК до сих пор остаются наполовину загадкой. Наш Луи Пастер соглашается с ней.

— Третье чудо!

— Эти паскудники порубили меня на куски. Борджиа собрала меня в чан с какой-то жидкой хреновиной — все это, прости, выше моего понимания, а потому рассказать в подробностях не могу. И через двадцать лет она меня вырастила из какого-то оставшегося куска Словом, мы здорово натянули нос моим палачам.

— Чудесно.

— Однако следующие двадцать лет были самыми тяжелыми для меня.

— Учить все снова?

— Нет. Это было нетрудно. Заново рождаешься взрослым ребенком. Навыки сохраняются, и учиться очень легко, а вот память о прошлом начисто стирается.

— Естественно. Кто же может сохранить весь объем памяти человека вне мозга!

— Никто. Пепис сделал все что мог — предоставил мне хронику моей жизни. Но этого, конечно, недостаточно. Очень печально.