Шрифт:
Какой-то мальчуган бросил в дедушку палкой. Палка с треском стукнулась об его обледеневшую голову и отлетела прочь.
— Еще крепок, волк его задери! — крикнул мальчуган.
— Не швыряйся! — остановил его Гаврюшка. — Пускай он помирает своею смертью!
День был ясный, солнечный…
Степа долго смотрел на белого дедушку, засмотрелся до того, что у него перед глазами стали разноцветные круги расходиться — красные, зеленые, желтые. И чем дольше Степа смотрел, тем больше ему казалось, что дедушка стоит перед ними, как будто живой, стоит, сгорбившись, и посматривает на ребят своими дырявыми глазами.
— Какой он страшный! — прошептал Степа, дергая Машу за рукав.
— Кто? Дедка-то страшный! — спросила девочка. — Вот уж ничуть не страшный!..
Она подошла и с веселым хохотом погладила дедку по спине.
Маленькая девочка была тут же и пристально глядела на белого дедку. Она слышала, как говорили, что деда уже скоро не станет, что он растает, — и теперь, ходя вокруг дедки, она жалобным голосом лепетала:
— Дедуся, не утикай! Постой хось малесенько… Не утикай, дедуся!
Но дедуся помаленьку «утекал»…
Солнце закатилось. Наступили синие сумерки. В избах зажгли лучину; красный огонек забрезжил в окнах, — и свет из окошек полосой падал на улицу. В синем небе затеплились яркие звезды. Бледный полумесяц высоко стоял над деревней и озарял ее своим ровным, спокойным светом.
Ребятишки разбрелись по избам. Только Степе не садилось дома. После ужина, перед сном, он в одной рубахе — даже без шапки — побежал в проулок еще раз посмотреть на белого дедушку и проведать: не развалился ли он?
Прибежал Степа и видит: по-прежнему стоит дедушка, озаренный серебристым месячным светом, — сгорбился дедушка, покривился набок, а все стоит… Степа обошел его кругом, потрогал его за плечо. Плечо — холодное… Степа прислушался: что-то шумит вдали! То — вода шумит, то — весенние ручейки бегут. И около дедушки где-то вода пробирается, тихо журчит, бульбулькает… В ночном безмолвии все звуки слышатся явственно…
Посмотрел Степа вверх, — вверху месяц и яркие звезды горят, и нет им числа. И далекие звезды как будто мигают ему. Заглянул Стена дедушке в лицо — и вздрогнул, отшатнулся. Дедушкины дырявые глаза блеснули при месяце, точно живые, а на ледяных губах как будто улыбка мелькнула. И жутко, страшно стало Степе, бегом пустился он домой, не чуя земли под ногами. Задохся Степа — и испуганный прибежал домой. Его ухода из избы не приметили, и он никому ничего не сказал.
На другой день у Степы голова заболела, стало в горле покалывать, поднялся кашель. Весь день Степа ходил невеселый, пасмурный, только один раз сбродил посмотреть на дедушку, а все больше сидел в избе под окном. Лицо у него горело и в глазах был жар.
— Ты что, Степа, куксишься? Али лихоманку подхватил? — спрашивала его мать. — С утра до ночи толчешься на улице… Смотри ты у меня!
IV
Степа простудился и заболел, два дня кое-как перемогался, на третий — слег… Маша не хуже матери ухаживала за больным.
Днем Степу клали на палати, чтобы ему было потеплее, а на ночь перетаскивали на лавку, где было не так жарко. Через неделю Степу было уже не узнать: так сильно он изменился. Его пухлые румяные щеки опали и побледнели, голубые глазки его потускли и весь он похудел и как-то вытянулся. Отец смотрел на исхудалое его личико, хмурился и говорил:
— Пожалуй, не выживет малец!
Мужику очень жаль было Степу: он у него был один сын.
— Ну, даст Бог, поправится! — утешала его жена. — Ведь не от всякой болезни помирают!
Мать сходила к фельдшеру, принесла какое-то горькое лекарство и поила им больного. Но Степе делалось все хуже и хуже…
С каждым днем снежный дедушка таял все больше и больше. Таял и Степа… Голова у него трещала от боли, руки и ноги ломило, его бросало то в жар, то в озноб. Иногда он не узнавал своих, не замечал ни дня, ни ночи, все в голове его смешалось, перепуталось, и страшные, мучительные сны посещали его…
Однажды он дремал на лавке. Был уже темный вечер. Отец куда-то ушел, мать пряла, Маша сидела у его изголовья. Долго лежал Степа с закрытыми глазами, — и вдруг почудилось ему, что солнышко спускается над ним, спускается все ниже и ниже — такое большое, красное — обдает его жаром и ярким пламенем брызжет на него. Степа отворачивается, закрывает голову руками — все хочет спрятаться от солнца. А солнце багровое, раскаленное все пуще на него надвигается, жжет его и палит немилосердно. Вот уж оно совсем близко… Степе невыносимо горячо. Он начинает задыхаться.
— Солнышко! Солнышко! — стонет он и ворочается на лавке, — хочет уйти подальше и спрятаться от солнца.
Маша приглаживает его золотистые, льняные волосики и говорит ему:
— Что ты, Степа! Какое же солнышко!.. Ведь теперь вечер!
Степа раскрывает глаза и как будто ничего не видит и не понимает.
— Вечер! — шепчет он своими сухими, запекшимися губами.
Через минуту вместо палящего жара его начинает прохватывать озноб. Степе чудится, что в избу вошел белый дедушка и оттого подуло на него холодом. Степа дрожит, ёжится, а дед подступает к нему, наклоняется над ним, протягивает к нему свои скрюченные снежные руки и смертельным холодом дышит на него…