Он, этот дяденька, говорит, чтобы я легла на каталку. Головой на белую бумажную подушку. И мы поедем к бабушке.

Я спрашиваю, что будет с бабушкой? Она растила меня с восьми лет. Это мамина мама, и, когда умерли мама с папой, она проехала через всю страну, чтобы забрать меня к себе. Я уже легла на каталку, и дяденька в хирургической маске повез меня по коридору. Двери были открыты, и было видно, что все палаты пустуют. Простыни сняты. На матрасах остались вмятины от тел больных, которые лежали на этих кроватях. В каких-то палатах работали телевизоры. В каких-то палатах на тумбочках у кроватей стояли подносы с обедом, от томатного супа еще поднимался пар.

Дядька катил каталку так быстро, что плитка на потолке сливалась в смазанное пятно, и мне пришлось закрыть глаза, чтобы меня не стошнило.

В динамиках системы больничного радиовещания повторяли одно и то же:

— Режим тревоги: оранжевый. Восточное крыло, второй этаж… Режим тревоги: оранжевый. Восточное крыло, второй этаж…

А я все глотала слюну с приторно-сладким вкусом той голубой таблетки.

Эта маленькая таблетка, говорит Ширли, две таких — это смертельная доза.

Очнулась я уже здесь, в этой комнате с видом на Пьюджет-Саунд. С этим большим телевизором, с этой чистенькой ванной, отделанной бежевой плиткой. С интеркомом на стене у кровати. Сюда привезли кое-что из моей одежды и музыки, из дома. Все было сложено в большие коробки, обернутые в целлофан. Наверное, за мной наблюдали через камеру, потому что, как только я села на кровати, интерком сразу сказал:

— С добрым утром.

Бабушка умерла. Реймон умер. Мисс Фрасур, моя учительница английского, умерла. Это случилось четыре Рождества назад, но с тем же успехом это мог быть и повтор старой черно-белой телепередачи, которую я смотрела сто лет назад.

В Сиротском приюте теряется ощущение времени. По документам, мне сейчас двадцать два года. Вполне взрослая девушка, мне уже можно пить пиво, а я целовалась всего один раз, с мертвым мальчиком.

Один, два, три дня — и жизнь закончилась. Я даже не окончила школу.

Вирус Кигана первого типа может накапливаться в организме годами, а потом наступает такой момент, когда ты заражаешь другихлюдей. И не жди, что тебе предоставят адвоката. Или омбудсмена. Или специалиста, который бы изучил твое дело и

признал, что ты остро нуждаешься в моральной поддержке. Все кончается здесь, на Колумбия-Айленд, где тебя поселяют в приличную комнату, как в хорошей гостинице, скажем в «Рамаде» или «Шератоне», но уже до конца жизни. Та же самая комната. С тем же самым видом. Та же самая ванная. Еда прямо в номер. Кабельное телевидение. Коричневое покрывало. Две подушки. Одно кресло с откидной спинкой.

Эти люди, запертые здесь навсегда, они ни в чем не виноваты. Если они и сделали что-то не так, то только одно. Сели рядом не с тем человеком в самолете. Долго ехали в лифте с кем-то, с кем не обмолвились ни единым словом — а потом просто не умерли. Существует немало способов, как провести жизнь взаперти. Здесь, на маленьком острове посреди Пьюджет-Саунд, штат Вашингтон, в военно-морском госпитале Колумбия-Айленд.

Большинство обитателей Приюта, они поступили сюда "в возрасте семнадцати-восемнадцати лет. Здешний главврач, доктор Шумахер, говорит, что мы сами заразились еще в детстве, и долгие годы вирус никак себя не проявлял, а просто накапливался в организме. И как только его концентрация достигла некоей критической массы, люди, нас окружавшие, начали умирать.

Когда Центры контроля вирусных заболеваний фиксируют случаи множественных смертей, тебя вычисляют, упаковывают в трехслойный виниловьгй комбинезон и привозят на остров, где тебе предстоит оставаться до конца жизни.

У каждого обитателя Колумбия-Айленд — своя собственная зараза, говорит Ширли. Уникальный убийственный вирус. Смертоносные паразиты или бактерии. Вот почему их всех держат в строгой изоляции. Чтобы они не поубивали друг друга.

И все-таки, говорит Ширли, им обеспечивают все удобства. Зимой работает отопление. Летом — кондиционер. Их хорошо кормят, готовят специально для них. Рыба и овощи. Мороженое. «Клубные» сандвичи. Все, что позволяет бюджет.

В августе, в самую жаркую пору, говорит Ширли, она уже страшно довольна, что работает здесь — из-за одного только кондиционера.

Ширли называет всех обитателей Приюта «дойными коровами крови». В комнате каждого пациента из стены под зеркалом торчат две длинные резиновые руки — две перчатки из плотной пуленепробиваемой резины. Раз в два-три дня за зеркалом зажигается свет, и становится видно, что там сидит лаборант, он или она сует руки в перчатки в стене и берет у тебя кровь для анализа; пробирка с кровью помещается в маленький переходный шлюз, и ее забирают туда, на ту сторону.

Когда зажигается свет, когда зеркало у тебя на стене превращается в смотровое окно, становится видно камеру, которая всегда на «посту». Всегда наблюдает. Записывает каждое твое движение.

Помимо прочего, в должностные обязанности Ширли входит выводить дойных коров на прогулку.

Раз в два-три дня коровам разрешают надеть герметичные комбинезоны. Внутри этого комбинезона-скафандра пахнет припудренным латексом. Срываешь цветок или ложишься на травку — и чувствуешь только латекс. Под закрытым наглухо капюшоном слышен лишь звук твоего собственного дыхания. Обитатели приюта кидают друг другу тарелку фрисби и всегда знают, сколько у них остается минут, пока Ширли не загонит их всех обратно. Они ни на миг не забывают о снайперах с винтовками, которые следят за ними на случай, если кто-нибудь из обитателей Приюта бросится в воду и попытается совершить побег. В этом костюме-скафандре с автономной системой подачи кислорода можно спокойно пройти по дну Пьюджет-Саунд до самого Сиэтла. Наблюдая за тем, как у тебя над головой проплывают темно-синие силуэты больших кораблей.