Шрифт:
— Первая стычка как будто кончилась, — пробормотал Хали, а Хасан повернулся к Муслиму:
— Мы знаем, как велика твоя любезность, если тебя попросят. Скажи нам какие-нибудь свои стихи по своему выбору, ведь каждый из нас, поэтов, знает лучшую жемчужину своего ожерелья.
Тот выпрямился и сверкнул глазами. Обведенные синими кругами, они казались еще больше и лихорадочно блестели.
— У тебя нет нужды восхвалять нас, — сухо ответил он. — Мы все знаем, как много хранится в твоих сокровищах отборного жемчуга слов и алмазов речи. Если ты хочешь, чтобы мы еще раз признали это, мы готовы.
Поэты загудели, но Хасан с досадой отмахнулся:
— Я имел в виду совсем не это. Скажи стихи, что сам считаешь лучшими, похвались щедростью своего дарования, так же сделают и другие, а мои ученики запишут наши слова, они останутся навечно и придут к нашим потомкам.
Хасан говорил убедительно, с необычайной серьезностью и горячностью. Наверное, сказалась бессонная ночь и возбуждение после долгой прогулки. Муслим удивленно посмотрел на Хасана, вздохнул, будто избавился от тяжелого груза и начал:
— Я развязал узы безумной любви, Бесстыдной страсти безумств И подобрали подол в быстром беге помыслы Недоброжелателей и хулителей.— Клянусь Аллахом, Муслим Абу-ль-Валид, ты достоин быть предводителем всех поэтов и благочестивых пьяниц! — крикнул Хали, который, кажется, и не слушал его, и перемигивался с одной из флейтисток. — А сейчас я спрошу Абу Исхака, кто по его мнению лучший поэт в наше время.
Абу-ль-Атахия поднял голову:
— Лучший поэт, по-моему, тот, кто сказал в мадхе:
«И если мы восхваляем тебя по праву, То ты таков, как в нашем восхвалении, и даже выше похвал. А если судьба заставит нас восхвалить кого-нибудь Иного, то все равно, это ты, кого мы восхваляем».Здесь сочетается простота и торжественность. И лучший поэт тот, кто сказал в осмеянии:
«Я возвысил его своим осмеянием, Тем, что он приобщился к роду Абу Нуваса».И лучший поэт, по моему мнению, тот, кто сказал, размышляя о бренности жизни:
«Люди смертны и сыновья смертны, И смертен также знатный и родовитый. Если разумный испытает жизнь, то увидит, Что это враг, вырядившийся в одежду друга».— Но ведь все, что ты сейчас процитировал, создал Абу Али! — не удержался Абу Киффан.
Абу-ль-Атахия улыбнулся:
— У кого есть разум, тот поймет.
— Поистине, у этого лучшего из лучших тоже немало таких стихов, которых я постыдился бы, хоть и не поэт Харуна, — процедил Муслим.
— Какие же это стихи? — спросил Хали, которого, видно, забавляла перебранка давних соперников.
— Вот, послушай:
«Следы сна у меня под веками стерты Моим долгим плачем по тебе». —Эти стихи по безвкусности можно сравнить только со словами аль-Азафира:
«Любовь снесла яйцо у меня в сердце, И из него вылупилось воспоминание» —Но я признаю, так же, как и Абу-льАтахия, что Абу Али лучший из нас, наш эмир и имам. И если бы меня спросили, кого я ставлю на первое место, я сказал бы не задумываясь: Абу Нуваса.
— А себя куда поставишь? — со смехом спросил Хали.
— Себя после него.
Но тут вмешался Дибиль, бывший ученик Муслима, который ушел от него, говорят, из-за скупости учителя, который не уделял ему долю от своих доходов:
— Я расскажу вам сейчас, что случилось у нас недавно, чтобы вы отрешились от серьезности, не подобающей в час веселья. Ведь сейчас вы говорите, как проповедники в соборной мечети в пятницу, а не бесшабашные багдадские гуляки. Послушайте меня, и вы развеселитесь.
Однажды я сидел у ворот Кахра, и мимо меня прошла девушка. Она приоткрыла покрывало, и я увидел, что это красавица, равной которой еще не создавал Аллах. Ее стан колыхался, как гибкая ветвь на утреннем ветру, а глаза были насурьмлены, и их взгляд оставлял в сердце тысячу вздохов. Я встал и пошел рядом с ней, говоря:
«Слезы глаз моих изобильны, Но скупится сон и не идет к моим глазам».Не успел я закончить, как девушка отозвалась:
«И это немного, для того, кого ранили Своим взглядом томные глаза».