– Пожалуйста, продолжайте, – попросила Алма, когда Сара остановилась.

– У него был пациент, скульптор, которого он в буквальном смысле спас от ревматического артрита, другие доктора от него отказались.

– Как ему это удалось сделать?

– Ну, изменения в диете и травы, плюс некоторые методы, которые я применила вчера. Мужчина из калеки превратился в спортсмена и каждый день носился с ракеткой.

– Поразительно.

– Для нас ничего поразительного в этом не было. Альтернативные методы лечения помогают многим, очень многим пациентам, на которых врачи махнули рукой. Мы, с нашими степенями Д.М., все еще не очень хорошо вникаем в сам механизм болезни, как вы знаете. Наши микроскопы позволяют рассмотреть все до мельчайших деталей, мы бездумно прописываем пенициллин или другие антибиотики, но мы все еще не знаем, почему некий А заболел стрептококковой ангиной, а в не заболел.

Как бы там ни было, мой друг уехал на целый месяц в Непал и оставил на меня своих пациентов. Он лечил скульптора от головных болей травами, иглоукалыванием и вправлением суставов, особенно в области позвоночника. Я видела несколько раз этого человека, и с каждым разом мое беспокойство усиливалось. Он говорил, что с головой у него лучше, во всяком случае, не хуже, но меня смущала неестественность его походки. И хотите верьте, хотите нет, но мне казалось, что его улыбка была как-то смещена вбок. Я решилась и позвонила в госпиталь «Уайт Мемориал», поговорила с невропатологом, который назначил ему прием в одиннадцать часов утра на следующий день. В этот вечер возвращался из командировки мой друг, но я решила, что его пациента надо все равно показать врачу. Мне трудно далось это решение, ведь нужно было объяснить, почему я поступала вопреки всему, во что верил мой друг. Сара не могла припомнить, чтобы она делилась с кем-нибудь воспоминаниями о том последнем ужасном дне с Питером. Но Алма Янг оказалась такой замечательной слушательницей...

...Питер спокойно и очень внимательно выслушал ее рассказ о скульпторе, Генри Макаллистере. Ответ Питера – ответ, которого она с ужасом ждала, – сводился, по существу, к следующему: «Эй, послушай. Я оставил институт на тебя, потому что ты ответственный человек. Ты увидела то, что случилось, приняла решение и поступила в соответствии с ним. Что же в этом может быть плохого?»

Позже в этот вечер они занимались любовью – с той же страстью, как и в самом начале.

Сара понимала, что Питеру нелегко дался его спокойный ответ. Он искренне верил в то, что традиционная западная медицина настолько закопалась в науке, конкурентной фармакологии и негуманной технологии, что теперь" она приносит больше вреда, чем пользы. На его письменном столе была даже выгравирована такая надпись:

«Ятрогеника: болезни или ранения, вызванные словами или делами врачей».

Теперь ему опять представился случай принизить ее суждения... еще раз навязать свои знаменитые взгляды на степени Д.М. и на их методы. Но он не стал этого делать.

Как и Питер, она по достоинству ценила чудодейственные потенциальные свойства взаимоотношений лекаря и пациента. Она глубоко верила в силу холистских методов для вынесения диагноза и лечения. Но, в отличие от него, она не была фанатиком и не считала альтернативную медицину панацеей от всех бед. В конце концов, ей помогли выжить после почти рокового разрыва аппендикса обычные хирурги, когда ее срочно доставили на самолете в военный госпиталь США и срочно там прооперировали.

Питеру исполнилось сорок лет – на двенадцать лет больше, чем ей. Такое различие ввозрасте, а также его впечатляющие размеры – он был ростом шесть футов четыре дюйма, – огромная энергия и материальные успехи не позволяли ей держать себя с ним независимо. Но, наконец, Питер выслушал ее и, кажется, понял, что его методы не всегда бывают единственно возможными.

На следующее утро они не пошли на работу и много времени провалялись в кровати, занимаясь любовью. К тому времени, когда Сара добралась до института, чтобы начать послеобеденные приемы, она почувствовала себя более уверенно и более устойчиво в отношении своих жизненных и профессиональных позиций, чем когда-либо в последнее время.

Впрочем, примерно в три часа она стала задавать себе вопрос, почему нет никаких вестей от невропатолога из «Уайт Мемориал». Он мог бы, по крайней мере, сделать уже кое-какие выводы по поводу Генри Макаллистера. Врач обещал позвонить Саре, как только что-то станет ясно.

Три часа тридцать... Четыре... Половина пятого...

Она снова и снова проверяла время, делая осмотр пациентов. Наконец, после того, как ушел последний больной, она позвонила в госпиталь «Уайт Мемориал».

– Мисс Болдуин, я полагал, что вы в курсе, – сказал невропатолог.

– В курсе чего? – неожиданно она почувствовала неприятную сухость в горле.

– Когда я сегодня утром пришел в свой кабинет, то на моем автоответчике было послание от вашего мистера Макаллистера. Он позвонил мне... э... вчера в десять вечера и передал, что он разговаривал со своим медицинским консультантом и не придет ко мне на прием. Я решил, что его медицинский консультант – это вы.

– Нет, – ответила она. – Это не я. Думаю, что он имел в виду кого-то другого. Благодарю вас, доктор.

– Чего там. Жаль, что я не смог помочь вам.

Чувствуя неприятный холодок в груди, Сара прошествовала через холл к кабинету Питера. Он сидел, откинувшись на спинку своего кресла, положив ноги на край письменного стола.

– Питер, почему ты не сказал мне вчера вечером, что позвонил Генри Макаллистеру?

– Не придал этому большого значения.

– Значения? Я, можно сказать, нажила себе язву, решаясь отправить его на консультацию.

– Ну, теперь-то ты можешь не беспокоиться. – Он опустил ноги на пол.