Шрифт:
Епископ окинул взором свою паству, пристально оглядев собравшуюся внутри церкви толпу, и все замолкли. Он поднял золоченый посох, и шум окончательно утих. Затем он стал говорить:
— Дети Христа, во имя Бога живого благословляю вас сегодня и во все времена. Я начну свою проповедь с наставления апостола Павла из его Второго послания к Тимофею {63} , в котором он говорит, обращаясь ко всякому христианину во всяком месте и во всякое время: «Итак переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа. Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику. Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться» {64} .
63
Второе послание к Тимофею — книга Нового Завета. Входит в число посланий апостола Павла. Два послания к Тимофею, любимому ученику апостола Павла, а также послание к Титу обычно называют пастырскими посланиями, потому что в них содержатся наставления, актуальные не только для адресатов, но и для всех пастырей Церкви.
64
2 Тим., 1:1–2.
Вначале мне даже показалось, что, произнося эти слова, епископ имеет в виду меня, что это одно из его сокровенных чудес… А он тем временем продолжал говорить, и голос его торжественно звенел даже в самых отдаленных уголках церковного зала:
— Я начал со слов апостола Павла, чтобы напомнить вам, что мы живем в смутное время, в эпоху борьбы. Свет Христа распространился так широко, что днем озаряет всю землю, разгоняя мрак, время которого истекло. Но суеверия не перестают вить свои гнезда то там, то здесь, проявляясь на земле Господа в виде смут и ереси и прорастая в сердцах людей. Мы никогда не устанем бороться с этим, пока живы. Не для этого ли посвятили мы души свои нашему Господу Иисусу Христу? Так давайте же станем воинами истины, которые не увенчаются, пока не восторжествует небесная правда, давайте очистимся верой Спасителя, чтобы стать похожими на тех мучеников и святых, которые презрели мирскую суету и наслаждаются небесной славой и вечной жизнью.
Я заметил, как у многих на глазах навернулись слезы и лица осветились воодушевлением. Все взоры были прикованы к епископу Кириллу, завоевавшему словами души и сердца своей паствы. Обороты его греческой речи были необычайно мощны, он говорил языком пророков с искренней убежденностью первых отцов церкви. Я на минуту отвлекся и ушел в свои мысли, но его слова вновь заставили меня прислушаться.
— Что касается тех, кто называет себя Долгими братьями {65} , — вещал он, — мы не будем обращать внимание на их деяния и не станем вновь ввязываться в еретическую полемику, пытаясь отыскать истину в воззрениях их главы Оригена. Достаточно того, что его осудил папа Феофил, епископ этого великого города еще до того, как пару лет назад переселился в Царствие Небесное. Я не стану напоминать вам о решениях Священного собора Александрийской церкви сто тридцать пятого года эры Мучеников, или триста девяносто девятого года от Рождества Христова, осудивших Оригена, как не буду напоминать и о решениях последующих соборов, подтвердивших осуждение, приговоривших его к изгнанию и предавших анафеме. Таких соборов было несколько, они проходили в Иерусалиме, на Кипре и в Риме. Я не буду приводить выдержки из решений, принятых там благородными отцами, все они хорошо известны. Кто грамотен, должен сам прочесть их, а кто не умеет читать, пусть попросит в церковной библиотеке, чтобы его с ними ознакомили. Но сегодня я заявляю, что не позволю вновь возвращаться к взглядам умершего полтора века назад философа, который в своих богословских трудах наделал столько ошибок, впал в заблуждение и ересь и чьи писания не достойны священника. И пусть уймутся его ученики, эти Долгие братья [9] , и смирятся, как смирился Иисус Христос. Пусть удовольствуются своей долговязостью и не шляются по стране, сея сомнения и возбуждая умы своими еретическими завираниями, вредящими истинной вере! Той вере, которую мы, как честные солдаты Иисуса Христа, поклялись защищать своими жизнями.
65
В Нитрийской пустыне в Египте, между Нильской долиной и Ливийской горной цепью, где проживало много общежительных монахов и отшельников, в V в. особенной славой пользовались четыре монаха: Диоскор, Аммоний, Евсевий и Евфимий, известные под прозвищем Долгие братья. Этим прозвищем они были обязаны своему высокому росту. С 398 г. началось противостояние Феофила и константинопольского патриарха Иоанна Златоуста. В 399 г. Феофил, придерживавшийся идей Оригена, распространил пасхальное послание, в котором развивал взгляды этого богослова. Однако это послание вызвало негодование египетского монашества. Толпы монахов, покинув пустыню, ворвались в Александрию, соединились со взбунтовавшимися горожанами и с оружием в руках потребовали от Феофила осуждения оригенизма. Патриарх уступил и высказался против Оригена. По инициативе Феофила начались преследования оригенистов по всему Египту. Наиболее авторитетными из них считались монахи Нитрийской пустыни, и именно на них патриарх Феофил направил свой главный удар. Летом 401 г. он лично возглавил вооруженный поход в Нитрийскую пустыню, силой изгнал оттуда инакомыслящих монахов и заселил их кельи благонадежными иноками. Около пятидесяти изгнанных нитрийских старцев во главе с Долгими братьями решили искать справедливости в Константинополе у патриарха Иоанна Златоуста. По их просьбе Иоанн призвал Феофила примириться с монахами, однако это лишь усилило неприязнь к нему Феофила и усугубило положение оригенистов. Тем временем Долгие братья, видя тщетность усилий Иоанна Златоуста, обратились непосредственно к императору Аркадию. Аркадий внял их доводам и повелел Феофилу предстать перед константинопольским патриархом в роли ответчика по делу нитрийских монахов. До своей смерти в 412 г. Феофил успел сочинить несколько посланий, в которых продолжил обличать оригеновскую ересь, однако к нитрийским монахам он стал относиться терпимее и даже позволил некоторым вернуться в пустыню.
9
На полях этого листа написано по-арабски: «Это четверо монахов, братья, последователи Оригена, считавшие его святым. Они отличались высоким ростом, поэтому получили прозвище Долгие братья. После их изгнания из Александрии они разъехались по стране, проповедуя свое учение, и собрали множество сторонников, прославлявщих Оригена и считавших его святым».
Внезапно кто-то из стоящих принялся так истошно орать, будто глотка его действительно была луженой:
— Да будешь благословен ты на небесах, о папа, благословенны твои слова во имя Бога живого!..
Он продолжал выкрикивать этот призыв, пока к нему не присоединились остальные, уже охваченные возбуждением. Панегирик епископу Кириллу сотрясал стены церкви… Папа сотворил перед собравшимися крест, дважды поведя в воздухе своим посохом, отчего их воодушевление стало перерастать в общее помешательство… Некоторые падали в обморок прямо под ноги стоящим, другие всем телом раскачивались в такт выкликаниям, были и такие, кто стоял закрыв глаза, из которых обильно текли слезы. Епископ, или папа, как называли его в Александрии, развернулся и исчез за дверью ложи вместе с толпой других старших священников, держащих в руках кресты, крупнее которых я никогда прежде не видел.
И началась моя повседневная и рутинная, не считая распаленных криками воскресений, жизнь в церкви Святого Марка. Постепенно я покорился воле Господа. Монах Юаннис присматривал за мной, не переставая предостерегать, чтобы я держался подальше от александрийской монашеской братии, и особенно от тех, кто называл себя «отважными» и «подвергающимися смертельной опасности». Среди них выделялся один престарелый монах, отличавшийся особой истовостью, который вызывал у меня неприязнь. Лишь спустя несколько месяцев я узнал, почему мне так противен его разбойничий вид. Этот пожилой инок был родом из Верхнего Египта, но при этом терпеть не мог никого, кто приезжал в Александрию из тех мест. Как-то раз, примерно через год моего пребывания в Александрии, я встретил его на церковном дворе. Он поманил меня клюкой, с которой никогда не расставался, и, когда я подошел, прошамкал:
— Уезжай обратно к себе, таким, как ты, в Александрии не место.
Его голос напоминал шипение змеи, а слова жалили, как укусы скорпиона. Я не понял его намека, но монах Юаннис, когда я рассказал ему об этом происшествии, посоветовал держаться от него подальше. Спустя несколько дней церковный служка рассказал мне под глубоким секретом, что этот древний монах — парабалан — один из героев веры. В молодости он примыкал к группе, которая казнила александрийского епископа Георгия Каппадокиянина {66} , заколов его мечами на улице в Восточном квартале.
66
Император Юлиан издал позволение возвратиться из места ссылок представителям всех христианских сект. В то время епископом Александрийским был Георгий Каппадокиянин, проживавший вдали от Александрии — на востоке. На основании указа Юлиана он возвратился в Александрию. Его возвращение вызвало бунт, ибо он отличался жестокостью, и он был убит населением города. Юлиан в письме к александрийцам сделал им строгий выговор за это убийство.
— Это случилось полвека назад, — сообщил он, понизив голос до шепота. — В семьдесят седьмой год эры Мучеников, то есть в триста шестьдесят первом году от Рождества Христова.
— А почему они сотворили это с александрийским епископом? — спросил я.
— Потому что он был навязан нам Римом. Он был еретиком, последователем этого проклятого Ария.
Размеренно текло время в Александрии. Я чередовал занятия медициной и богословием и среди церковной братии прославился усердием к молитвам и немногословием, опережая многих в прилежании и благочестии. По прошествии дней и месяцев я позабыл многое из того, что произошло со мной в первые дни в этом городе. Ни о Гипатии, ни о ком-то еще я ничего более не слышал, пока не наступил этот ужасный четыреста пятнадцатый год от Рождества Христова. Он начался с распространившихся среди церковной братии слухов об обострении отношений между папой Кириллом и префектом Александрии Орестом. А вскоре стало известно, что толпа верующих преградила префекту дорогу и забросала его камнями, хотя он был христианином, крещенным в юности в Антиохии самим Иоанном Златоустом. А ведь еще Иисус Христос в своей проповеди запретил евреям побивать камнями блудницу, произнеся свое знаменитое: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень».
Несмотря на то что вражда между епископом и префектом продолжалась, меня эти события мало занимали. Я был настолько поглощен повседневными делами, молитвами и скучными занятиями, что мне было не до слухов и досужих сплетен, пока на разных собраниях не стало все чаще звучать имя Гипатии. Мне казалось, что я совершенно позабыл о ней, хотя всякий раз, как слышал ее имя, мое сердце начинало учащенно биться.
Мало-помалу мне стало интересно, что творится за церковными стенами, и я начал прислушиваться к чужим разговорам и следить за развитием событий. Я было пристал с вопросами к Юаннису, но тот отругал меня и велел заниматься только тем, ради чего я пришел в Александрию. Через несколько дней я вновь исподволь обратился к нему, но он снова посоветовал мне ни во что не встревать и не отвлекаться от занятий в церкви. Я стал расспрашивать других, но не узнал ничего, что умерило бы мою сердечную тревогу. Тем не менее из болтовни нашего служки, отлучающегося из церкви в город, я выяснил, что ненависть папы к Гипатии достигла предела. Поговаривали, что префект Орест изгнал одного христианина из городского совета, что вызвало у папы приступ гнева. Также рассказывали, что префект воспротивился папскому желанию изгнать евреев, выселенных епископом Феофилом в гетто, расположенное в восточной части города, за пределы Александрии. Еще говорили, что Орест должен оказывать всемерное содействие нашим единоверцам, а эта дьяволица Гипатия отговаривает его от этого. Ее также обвиняли в чародействе, в изобретении колдовской астрономической машины для звездочетов и гадателей. Болтали еще много о чем, и все вызывало тревогу.