Долог был путь в Антиохию. Когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом и ход осла стал более размеренным, меня охватила приятная дрема. Как я люблю эти мгновения полусна-полубодрствования! Думаю, в один из таких моментов Бог решил сотворить мир. Хотя нет, Господь не спит, он просто отдыхает, когда устает. Его отдых лишь похож на сон, который свойствен нам, детям его от человека. Отдых — тот же сон, наполненный видениями и мечтами… А интересно, что видит во сне Господь? Кто знает, быть может, вселенная со всем, что в ней есть, — это одно из его сновидений?

Однообразная дорога, монотонный стук копыт моего осла и пригревающее солнце разморили меня. Я забывался коротким сном, просыпался и снова засыпал. И всякий раз мне являлись прекрасные видения. Яйцевидные скалы, сошедшие со своих обычных мест и плывущие по водам Нила в сторону большого моря… Безжизненные каменистые отроги в моих краях, сквозь которые пробивается зеленая трава и кустарники… Много улыбчивых лиц… Октавия, спящая в своей полупрозрачной шелковой накидке… Чайки, качающиеся на морских волнах… Стены Иерусалима, вдруг ставшие ослепительно белыми…

Солнце стояло в зените, когда мой осел выбился из сил. Я решил устроить привал в живительной тени небольших деревьев на окраине маленькой сонной деревушки Сармада. Видневшиеся вдалеке дома под лучами полуденного солнца казались безмолвными. Осел довольно жевал просо из переметной сумы. Я подкрепился хлебной лепешкой, которая не показалась мне такой же вкусной, как ослу его корм. Неожиданно мне захотелось вареного яйца. Но стояли дни поста, и приходилось смирять голодные позывы… Неужели эти приступы чревоугодия будут преследовать меня всю жизнь? Почему молитвы, обедни, воздержание и уроки аскетизма так и не отучили меня от яственных пристрастий? Не пора ли повзрослеть и избавиться от мыслей о наслаждениях, чтобы ощутить гармонию? Нет, надо решительно и сурово взяться за себя, а не то я стану таким же, как этот осел, с упоением поедающий корм. И вообще, ведает ли это животное о существовании Бога во вселенной?

Когда тень от деревьев, в которой я прятался, сместилась к востоку, я взобрался на осла и продолжил путь, не обращая ни малейшего внимания на тут и там разбросанные домишки: в те дни Сармада не значила для меня ничего. И откуда мне было знать в ту пору, что эти лепившиеся друг к другу бедные строения однажды стали приютом для обидевшейся на меня Марты…

В Антиохию я прибыл перед закатом. Как и во всех крупных городах, там было очень шумно. Добраться до главной церкви, на подворье которой остановился епископ Несторий, мне не составило никакого труда, поскольку настоятель подробно описал дорогу. Какой-то мальчишка приятной внешности вызвался проводить меня. Антиохия больше Иерусалима, но меньше Александрии. Жители, если судить по их внешнему облику, незлобивы. Они кажутся более радостными и дружелюбными, чем александрийцы, и менее печальными и сердитыми, чем египтяне. Когда мы приблизились к большой церкви, я увидел большое число священнослужителей, облаченных в расшитые одежды. Они с суетливой деловитостью крутились вокруг церкви, будто пчелиный рой над ульем. Сама церковь представляла собой красивое здание, обнесенное, как и все прочие твердыни веры, высокими стенами.

Возле входа в странноприимный дом стоял охранник. Я сообщил ему, что прибыл по приглашению епископа Нестория. Поздоровавшись, он перехватил у меня поводья и пригласил войти. Я стоял в нерешительности, и тогда охранник добавил:

— Епископ на службе в большой церкви. Если хочешь присоединиться к остальным, я тебя провожу. Очень советую сделать это: сегодня на службе будут три высших епископа, не упусти столь редкий случай, добрый монах!

Церковь была переполнена: сотни священников, монахов и прихожан. Торжественность священнодействия дополняло бесчисленное количество свечей и красивых лампад, в которых, подрагивая, плясало пламя, волнами света устремляясь вверх и удерживая ангелов под церковным куполом. Меня поразили печальные гимны и псалмы, и особенно повторяемые младшими дьяконами слова: «Да будешь благословен ты, человек, по милости небес…» Одухотворенность этого места озарила светом мое сердце, сняла дорожную усталость и распалила стремление к небесам. Я подошел причаститься, и когда священник положил мне в рот кусочек просфоры и дал глотнуть разбавленного водой вина, я вдруг всем своим существом ощутил, что это поистине тело и кровь Христовы. Огибая алтарь, я почувствовал, как сладкое головокружение будто убаюкивает душу. Причастие — великолепный обряд. Его таинство укрепляет в нас веру…

Наконец я увидел Нестория, одетого в патриаршую ризу, и душа моя возликовала.

Служба продолжалась до самого утра. Когда поднялось солнце и в церковные окна стал пробиваться свет, я вместе с сотнями других вкусивших благословения верующих вышел наружу и поспешил на подворье, чтобы поприветствовать достопочтенного Нестория. Он появился через несколько минут в окружении группы священников. Рядом с ним шествовали два епископа: Иоанн, епископ Антиохийский {93} , и Раббула, епископ Эфесский {94} . Увидев меня, достопочтенный Несторий подошел и поздоровался, и я обратил внимание, с каким уважением посмотрели на меня остальные. Никто из них не знал меня, но они понимали, что если Несторий общается с каким-то монахом, то это неспроста. Кем бы я ни был — Господь ничего просто так не делал!

У входа в странноприимный дом Несторий негромко сказал, что ему нужно отдохнуть и поэтому сейчас мы расстанемся, а увидимся по окончании молитвы шестого часа после полудня. Молодой служка проводил меня в комнату, расположенную на верхнем этаже, чтобы я тоже мог немного отдохнуть. Комната представляла собой чисто прибранное квадратное помещение, в правом углу которого, прямо под окном, выполненным в форме большого креста, стояла небольшая кровать. На противоположной стене висели деревянное распятие и написанная яркими красками икона Девы Марии, которую в здешних местах изображают несколько по-другому, нежели у нас в Египте, хотя одухотворенный образ ее одинаков на всех изображениях, как и покров головы, который сходно пишут на всех иконах.

Дева… Я не отрываясь смотрел на нее, пока мне не привиделось, будто воочию вижу ее перед собой. Какой же покой изливает Твой светлый облик на наши души, какая радость исходит от Твоего умиротворенного лика и исполненных очей! Ах, если бы только я мог жить в одно время с Тобой и омываться светом Твоего лицезрения, о Мать света! Восприняла бы Ты меня? И было бы мне позволено преклонить свою голову на Твою святую и целомудренную грудь?..

Я прижался щекой к изображению Девы. Мои глаза затуманились, и жаркие слезы покатились на бороду. Несколько мгновений я оставался припавшим к иконе, пока не почувствовал, что она уносит меня в небесную высь… А когда я ощутил, что из глаз Девы выкатились две слезинки и омочили мою щеку, рыдания сотрясли меня. Я прижался к иконе так, что почти слился с ней, ощущая исходящую от нее прохладу, покой и умиротворение. Мои грудь и голова наполнились божественным светом… Я был…