— Вот, вы не верили мне, когда я говорил, что наши разногласия относительно природы Христа — это споры вокруг самой сути нашей веры. А суть эта тонка и запутанна, она грозит расколом и разладом. Здешние монахи пренебрегают этим, настоятель вообще запретил об этом говорить, а священники в Антиохии разбранили меня, пригрозив отлучением и изгнанием, если я сочиню то, что собирался. Они бы не позволили мне вернуться сюда, если бы я не дал им торжественную клятву больше не касаться темы ипостаси. Но при этом все трактуют это понятие по-разному. Египтяне настаивают, что Бог полностью воплотился в Мессии с того момента, как был зачат в чреве своей матери. И что в Мессии Божественное и человеческое неразделимо, он — Бог и Господь целиком и полностью, и его человеческая природа неотделима от его божественности. Высказывания епископа Кирилла в его последнем послании на этот счет вполне однозначны: «Но мы не говорим ни того, будто плоть превратилась в естество Божества, ни того, будто неизреченное естество Бога Слова изменилось в естество плоти… Став же, видимо, и быв еще младенцем в пеленах, Оно, как Бог, и в недрах родившей Девы наполняло всю тварь и восседало с Родившим Его. Ибо Божество не имеет ни количества, ни величины и не терпит никакого ограничения» {119} .

Фарисей посмотрел на меня так, словно наконец обнаружил мое присутствие, но видел не меня, а незнакомого человека: его брови поползли вверх, а глаза расширились, и, скинув клобук, он обнажил свою блестящую лысину. Эта странная манера Фарисея обескураживала всех, кто впервые с ним сталкивался. Отерев лоб ладонью, он продолжил:

— Обрати внимание, Гипа, на силу оборотов речи Кирилла, когда он провозглашает: «Слово Божие… став едино с плотью ипостасно, есть Бог всего и владычествует над всем, а сам для Себя Он ни раб, ни Владыка… вместе с нами Он подчинен Богу. Таким же образом Он стал под законом, хотя Сам изрек его и, как Бог, Сам есть законодатель. Он — единая ипостась, одна личность, одна природа, человек и Бог, сын и Господь… Святая Дева по плоти родила Бога, соединившегося с плотью в (единую) ипостась, поэтому мы и говорим, что Она есть Богородица». Красноречив, ох красноречив епископ Кирилл, знает, что говорит, и никогда не отступает от того, что сказал. И Несторий не отступится никогда от веры своей в то, что Бог избрал Христа своим свидетельством, и во имя невидимого Бога мы поклоняемся воплощенному Христу, понимая, что они суть разные существа. Как говорит Несторий: «Воплощенный Мессия — это Слово Божье, а Мессия — избранный человек, которого зовут по имени, которое он принял»… — Фарисей невольно протянул руки к огню, потер ладони и добавил: — Епископ Несторий верит в то, что услышал от епископа Феодора-толкователя и от других. Он утверждает, что Бог проявился в Христе-человеке! Как можно согласовать между собой эти две непримиримые точки зрения, ведь эти двое движутся в противоположных направлениях. Чем настойчивее они будут отстаивать свои убеждения, тем сильнее будут расходиться и тем больше будет шириться пропасть между ними. И даже если они сойдутся во мнении относительно природы Христа, то непременно разойдутся во взглядах на ипостась Святого Духа — предмет темный и запутанный. Ни один из них не согласится с тем, во что прежде не верил. И тут столкновения не избежать, а где противоборство, там война… А когда, Гипа, в людях взыгрывает дух войны, он покоряет их совершенно, ударяет им в голову, растекается и не унимается, пока не разнесет их на части. Меж ними разгорается битва, и они перестают владеть собой, их сила иссякает, и дух их расстроен… Война… Не это ли имел в виду Иисус Христос, сказавший: «Не мир пришел Я принести, но меч…»?

Фарисей уставился на огонь и как прорицатель-огнепоклонник принялся высматривать в языках пламени нечто неведомое… Воцарилось недолгое молчание, во время которого глаза его подернулись пеленой слез, и через мгновение две тонкие струйки побежали по щекам и оросили бороду. Я было решил, что Фарисей закончил свою тираду, но он утер лицо и продолжил говорить несвойственным ему дрожащим голосом:

— Вера — это тяжкое бремя, которое никто не в силах вынести. Наша вера обрекает нас самих. Обрекает тех, кто исповедует ее, больше, чем неверующих. Но неверующих она обрекает тоже. Все обречены, и все заблуждаются, и Отец небесный в своей разделенной ипостаси скрыт за всеми этими догматами. Он никогда полностью не является нам, ибо мы не способны объять его целиком. Он выше понятия «ипостась», выше слова «природа», выше нашего понимания… Он далеко от нас, а мы еще дальше друг от друга, потому что все мы — заложники собственных демонов. Само понятие «ипостась» — заблуждение, в которое мы сами себя ввели и готовы отстаивать его, и даже сражаться друг с другом, если расходимся во мнениях. Наверное, придет день, когда у каждого человека будет своя вера, отличная от веры другого; основы нынешней веры разрушатся и исчезнет церковный закон… Этот день… будет… Я пойду в свою келью [16] .

Фарисей неожиданно покинул библиотеку, как будто меня и вовсе не было, даже не позаботившись закрыть за собой дверь… До меня доносился хруст гравия под его ногами, который становился все тише и глуше, пока не пропал совсем. Вокруг меня сгустилась тишина, я остался наедине с самим собой, никому не нужный. Заперев дверь и стянув с головы клобук, я распластался на полу, возле тлеющих углей, и провалился в глубокий, словно обморок, сон…

Рано поутру меня разбудил щебет птиц, но я не спешил подниматься. Я был словно путник, который, не успев вернуться из одного долгого путешествия, тут же должен отправиться в другое. Собравшись с силами, я попытался встать, но не смог — меня одолела сладкая дремота. Внезапно сквозь сон я услышал стук в дверь. Подумав, что это кто-то из монастырских служек, я с трудом поднялся и распахнул дверь. На пороге стоял один из имперских стражников.

— Старуха ждет тебя у ворот, — сурово сказал он.

«Какая старуха может ждать меня в такую рань?» — недоумевал я и, немного обеспокоенный, вышел на улицу. В сумерках я разглядел тетушку Марты. Она сидела на камне и зябко куталась в старый шерстяной платок. Когда я подошел, старуха почтительно поднялась и попыталась приложиться к моей руке. Стражник оставил нас и поплелся вниз по холму, видимо, в расположение гарнизона. Я присел на камень, а старуха устроилась на земле. Воздух был прохладен, и меня начала пробирать дрожь.

— Что привело тебя ко мне в такую рань, тетушка?

— Важное дело.

«Важное дело? Странно», — подумал я. Оказалось, старуха хотела, чтобы я убедил Марту вернуться в Алеппо, где она могла бы выступать с песнями.

— Жить здесь становится тяжко, — пояснила она, — поэтому нам придется перебиваться тем, что можно будет заработать пением. — И добавила: — Поскольку Марта не будет петь в церкви, пусть едет в Алеппо и поет там.

Я был удивлен: откуда она узнала, что мы перенесли выступление в церкви? Настоятель известил меня об этом совсем недавно. Неужели слухи распространяются так быстро? Не иначе, кто-то из монастырских насельников навестил Марту и ее тетушку, или сам настоятель сообщил об этом их родственнику-священнику, а тот передал им?.. Меня не сильно интересовало, от кого они все разузнали, самым важным сейчас было то, что Марта, возможно, уедет в Алеппо, чтобы выступать там с песнями на вечерних застольях у грубых арабских и курдских купцов… А от меня требовалось, чтобы я запустил свою единственную птичку в клетку с одичавшими котами!

— Но Марта говорила, что вы обе будете прясть и готовить еду для стражников, — сказал я.

— Все это невыгодно, господин мой, никто нашу пряжу не покупает, а стражники скупы.

Меня поразило обращение старухи ко мне — «господин мой»! Она не употребила обычное «отец мой» и разговаривала очень неучтиво, совсем не так, как прежде. «Неужели Марта рассказала ей, что произошло между нами? Но почему старуха только сейчас начала жаловаться на полную лишений жизнь и тяжелые обстоятельства? И вообще, как она посмела прийти ко мне до восхода солнца, чтобы просить о подобном?!» — негодовал я, но вслух произнес другое:

— Иди к себе в дом, тетушка, я поговорю с Мартой об этом деле после полудня.

Мне требовалось немного времени, чтобы все обдумать, я не хотел, чтобы старуха видела, как я напрягся. Я встал и сразу же направился в большую церковь, чтобы вместе с другими монахами подготовиться к воскресным молитвам. У дверей я обернулся в сторону полуразрушенных ворот: старуха по-прежнему сидела на земле и куталась в платок. Я собрался было войти в церковь, но тут заметил стражника — того самого, что приходил ко мне, — взбирающегося по холму. Я застыл на месте и стал издалека наблюдать. Стражник подошел к старухе, уселся на тот же камень, где несколько минут назад сидел я, и начал что-то говорить. Его поведение показалось мне странным. Все указывало на то, что стражник продолжил начатый ранее, но по какой-то причине прерванный разговор. При этом отчаянно размахивал руками, что свидетельствовало о важности того, что он говорил. Тетка в ответ кивала, видимо, со всем соглашаясь. У меня мелькнула мысль подойти к ним и выяснить, в чем дело, но я услышал, что кто-то идет в мою сторону, ступая по камням.