– Не поддается, сучка.

– Давай, - крикнул Олегыч и заскрипел зубами так, точно это он, а не Шрам,

переводил стрелку.

Игрок побагровел от напряжения.

Визг железа, наверно, был слышен на километр вокруг.

– Есть, - не удержавшись, закричал я.

– Отлично, - спокойно сказал Олегыч. – Теперь отцепим вагоны, и пойдем

налегке. Дасть Бог, прорвемся.

Олегыч колдовал над приборами, время от времени отдавая Шраму

короткие приказы. Здесь, в машинном отделении, Олегыч был не то конунг, но

Бог. Я любовался им.

Тепловоз прогревался долго, тонко подрагивая. Я опасался, что он не

сдвинется ни на йоту. Но, когда Олегыч занял свое привычное место в кабине, в

продавленном кресле, - тепловоз тронулся, с места в карьер взяв высокую ноту

луженой механической глоткой.

На стрелке сильно тряхнуло.

– Не боись, - весело крикнул Олегыч.

Тепловоз вырулил на запасный путь, проследовал мимо оставленных

вагонов, - пустые кричащие пасти, все разграблено и сожжено. Даже вертолет с

платформы сняли, проклятые питеры!

Еще одна стрелка, и тепловоз на том же пути, которым он прибыл в

негостеприимную Тверь. Только теперь следовал обратно, домой, в Московскую

резервацию.

5 Б. Поплавский

Летящий в лоб снег, мелькающие пустоглазые здания, деревья в белых

шапках веселили меня. И не только меня.

– Наш паровоз вперед летит, - надтреснутым дискантом запел Олегыч. – В

коммуне остановка!

Тверь-зверь становился все реже, все меньше куч кирпича, остовов домов,

труб и столбов, - и. наконец, растворился в Джунглях. Лапы деревьев щупали бока

поезда, как хозяйка – курицу.

Вот и мост. Вот и река. Зеленый ядовитый поток, поверженный великан,

Джунгли едва нашли место для его тела, стремящегося выйти за пределы

берегов.

Стрекот - далекий, но стремительно приближающийся.

Тверь не отпускала: едва мы въехали на мост, как в небе перед тепловозом

промелькнул вертолет. Пули зацокали по крыше. Одна пробила лобовое стекло и

врезалась в пол рядом с креслом Олегыча.

– Андрей, к сбивалке! – крикнул машинист.

Сбивалкой он называл дыру в потолке и крупнокалиберный пулемет. Я

кинулся вглубь тепловоза. Откинув тряпье, которым было прикрыто оружие, я с

радостью убедился, что оно в порядке.

Пули снова зацокали по крыше.

Впрыгнув в высокое кресло, я дернул рукоять пулемета. Он плавно

повернулся на хорошо смазанных шарнирах. Молодец Олегыч, за всем успевает

следить!

– Шрам, открывай!

Задвижка, скрывающая бойницу, отодвинулась, постанывая. Небо хлынуло

навстречу, воздух, бесстрастно – холодный, ринулся в легкие; я задохнулся на

мгновение, испытывая подобие восторга. Кресло поднялось ровно настолько,

чтобы моя макушка не высовывалась, но обзор был достаточен. Я сразу увидел

вертолет. Желто – свинцовая стрекоза, сверкающая на солнце.

Поймав стрекозу в перекрестье прицела, я надавил на гашетку. Лента,

извиваясь, исчезла внутри пулемета.

На мгновение мне показалось, что я промазал, - вертолет продолжал

двигаться с той же скоростью в том же направлении. Но вот черная полоска дыма

прорисовалась у хвоста машины, стала четче и гуще, вертолет накренился и

исчез из поля зрения. Упал ли он в реку, либо взорвался в воздухе, мы не могли

узнать при всем желании: поезд преодолел мост и снова, изрыгая из трубы

черный дым, пошел через Джунгли.

В Тверь состав двигался тяжело, часто останавливался, бойцы проверяли

пути, искали мины, ремонтировали взорванные рельсы; на Полянах проводились

зачистки, разводились костры. Теперь же, «налегке», как выразился Олегыч, мы

неслись по уже хоженым «тропам». Но на душе у меня вовсе не было покоя. Еще

бы! Отряд погиб, миссия провалена. Куда я еду? Зачем? С головой – прямо в

пасть дракона?

Созвездия выстроились на почерневшем небе. Показалась луна,

выщербленная и растрескавшаяся древняя монета.

Джунгли кончились. Кончилась и железная дорога, вдруг уткнувшись в