На четвертые сутки закончились последние капли воды, из еды — чуть-чуть макарон, а денег — ни копейки, этим Роза ведала, с ней пропало все, если оно было.

— Бабушка, нам надо кое-как жить, — как-то не по-детски сказал Мальчик.

За эти дни он значительно изменился, голос с хрипотцой, а в глазах было позабытое, совсем непонятное, — и не только тоска, но и озабоченность.

Как и Роза, с утра он несколько раз ходил на Сунжу за водой, по настоянию бабушки таскал лишь по полведра. И как вернется, видит бабушка лицо в полотенце прячет, а сама всхлипывает.

— Ну что вы плачете, разве можно реветь? — пытается успокоить ее Мальчик.

— Как не плакать? Мечтала тебя воспитать, в люди вывести, а сама тебе обузой стала, — еще сильнее плач. — С радостью бы руки на себя наложила бы, да тебя куда.?

— Что значит «руки наложить»? — удивлен Мальчик. — Вы мне это не преподали, в чем здесь смысл?

— Ой-ой! Боже праведный! Что я несу? — она в страхе прикрыла лицо, шепотом молясь.

— Дай воли, сил и терпения, хотя бы пока Роза не объявится.

И чуть позже, уже согнав с лица печаль, а пытаясь вновь стать строгим педагогом.

— Все испытания, что нам Бог ниспослал, надо с достоинством вынести. Значит, надо жить!

— Правильно, — впервые за последние дни улыбнулся Мальчик. — Я хочу жить! Я так хочу на скрипке играть, чтобы весь мир слышал, лучше стал.

— Правильно! Молодец! — возгорелся взгляд бабушки. — Только вначале надо умыться, а потом позавтракать.

Под устным руководством бабушки Мальчик впервые в жизни сварил макароны. Было очень вкусно! А потом пили чай, правда не свежий, зато с сахаром. А вот репетировать не получилось — музыкой сыт не будешь. Под слезы бабушки пошел Мальчик в город, первым делом на блок-пост.

— А Головы нет, — объясняет ему сержант. — Вообще нет, каюк. Как в вашу историю ввязался, его в ту же ночь отозвали в полк, в Ханкалу. На следующий день на передовую, в горы. Точно не знаю, но говорят, то ли шальная пуля, то ли еще как, в спину. Вот так. Нечего было не в свои дела лезть, идиот. Тьфу ты, господи, прости! Царствие ему небесное.

Мальчик плакать хотел, но, глотая слюну, себя сдержал. С самым печальным видом вернулся домой, взял скрипку и, ничего не объясняя бабушке, только выдавив:

— Дела! — он вновь вернулся с инструментом на блок-пост и стал у самой проезжей части. — Посвящаю памяти капитана Головачева.

Стоя под солнцем, он хотел сыграть что-то траурно-минорное, так и начал, но смычок не пошел. По-над Сунжей весело ласточки носятся, стрекозы витают, цикадки стрекочут, бабочки порхают, река журчит. Чем не жизнь! И он совсем не ожидая, даже незаметно для себя, мастерски импровизируя, перешел на задорную мелодию, а потом и вовсе стал играть свою композицию «Новый Детский мир». Так что все военные вокруг него сгрудились, а там и проезжающие машины остановились.

— Откуда такой талант? — кто-то поинтересовался.

— Местный сирота, — пояснил сержант, ничего не подозревая.

А местные люди поняли по-своему, стали протягивать Мальчику купюры. Мальчик обиделся, перестал играть, а ему все равно даже в карманы горожане деньги суют.

— Слушай, так это золотая жила, — нашелся сержант. — Ты играй, я всех торможу, — прибыль пополам.

Собрал Мальчик всю наличность в маленьких руках, пошелестел в задумчивости и протянул сержанту:

— На, помяните Голову. Только без салюта.

Макароны оказались местного пошиба; припасенные к обеду, они почернели, иссохли, но, пытаясь утолить голод, бабушка и Мальчик, предлагая другу большую часть, ликвидировали весь съестной запас.

Обычно после обеда бабушка укладывала Мальчика спать, а ныне они кардинально поменялись положением.

— Выпейте лекарство, — заботился он о ней, — и поспать вам не мешало бы. А я прогуляюсь по городу, — и очень серьезно, — у меня дела, — он взял футляр со скрипкой.

Бабушка навзрыд зарыдала, судорожно затряслась.

— Не плачьте, пожалуйста, — он погладил ее руку. — Нам ведь надо жить. А я не попрошайничать, хочу людям холоший концерт дать. У кого деньги есть и оценят — заплатят. — И вновь, да уже утверждающе. — Нам надо жить, — и, чуть погодя по-взрослому тяжело вздохнув, — хоть как-то выжить.

Зная, что скрипка бесценна, и она последняя в его жизни забава и отрада, он долго ходил по центру, в страхе обнимая футляр, подыскивая подходящее место. Как-то по телевизору он видел, что даже в богатой Европе, на улице, в людных местах юноши и подростки играют на музыкальных инструментах, подрабатывая на жизнь. Конечно же, бабушка никогда этого не одобряла, всегда твердила: — «Мы аристократы и будем играть лишь в элитных залах, перед солидной публикой». Однако в Грозном — образца 1996 года ничего этого нет, привилегированны только те, кто с оружием.