— Я здесь не останусь, — еле протестный лепет Тугана. — Забери меня с собой, у меня семья, дети.

— Да что ты заныл, что с тобой? — и голос Гуты не узнать, где прежняя резвость?

— Город сдают, здесь бойня будет.

— Все-таки подслушал, негодяй.

— Ничего не подслушал, об этом все спецназовцы говорили, а бабки с базара и за месяц знают.

— Да что ты болтаешь, Туган? Я сам об этом только услышал, ошарашен.

— Врешь! Операция давно готова, город наводнен боевиками. А вы сейчас делили награбленное, и тебя обложили данью, вот ты и ошарашен.

— Хм, ты смотри как развязался твой язык.

— Война не только язык, но и пупок развяжет. Без меня ты никуда не уедешь. И сперва рассчитайся и со мной.

— Ах, вот в чем дело, еще один «грабитель».

— Я не грабитель, заработал.

— Не спорю, в этом ты прав, — весьма деликатен голос Гуты. — Сейчас получишь свое, — он уходит.

Роза уже давно знает Гуту, и, невольно подслушивая сейчас, по этому вежливому тону подумывает, что бывший муж замыслил что-то неладное в отношении Тугана, может, даже вернется с оружием. Шаги вернулись, Роза напряглась, но ничего:

— На, возьми, — что-то увесистое бросилось на стол. — Это оклад и столько же премиальных, и еще столько же как любимому брату.

— Вот это да! Спасибо, Гута, спасибо, — едва прорезавшийся было голос Тугана вновь стал лебезящее услужливым.

— Гута, Дэла реза хуьлда хуна [23] , Дэла беркат дойла буха дисанчах [24] ! — и чуть погодя умоляюще-просяще. — Только ты меня здесь не оставляй. Я так боюсь бомбежки.

— О чем ты говоришь, — видимо, Гута ест, с набитым ртом. — Кстати, а где эта дура?

— Кто? — даже находясь в подвале, Роза поняла, как испугался ее одноклассник.

— «Кто-кто», понятно кто.

— Роза? А-а, — замялся Туган, а Роза в подвале кулаки сжала, — там же.

— Еще не околела? Ладно, сейчас смотаюсь в центр, в контору, дельце есть. Скоро вернусь, разберусь с ней и вместе соскочим.

— Да-да, только ты не задерживайся, уже вечереет, — они вместе покинули столовую.

Роза слышала, как во дворе завыли моторы. И когда их шум угас, она решительно бросилась к лестнице с одной мыслью — бежать. Сходу пихнула люк, еще и еще сильней — даже не шелохнулся. Она сразу запаниковала; руки устали и она пустила в ход плечи, стала бить головой — бесполезно.

Изрядно вспотев, устав, задыхаясь, она, наконец, догадалась посмотреть, что мешает. У стыка люка и пола хомутки; прежде этого не было, а теперь либо Туган, а скорее всего спецназовцы, что-то сунули вместо засова, — на вид большой гвоздь. Только сила может помочь. Поднатужилась Роза что было мочи, вверх не пошло, а лестница обломилась, полетела она кубарем. Это конец.

— Туган! Туган! — в истерике закричала она, что только ни делала, пыталась даже лестницу починить — бесполезно; самой отсюда не выбраться, а снаружи — давящая тишина.

В подвале всегда мрак, но удивительное дело, Роза в нем так обжилась, что каким-то дополнительным чутьем она уже примерно определяет, когда день, когда ночь, а когда день сменяется ночью. И как ни странно, помогают ей в этом две маленькие жабы, которые неизвестно как и когда сюда попали. Только к вечеру, из-за многочисленных банок вылезает вначале жаба, что побольше, издает тихо, что-то типа «вэк-вэк», и следом появляется другая, поменьше; видимо, начинают охоту. И вроде в подвале нечем полакомиться, да оказывается есть, раз у Розы на ногах и руках волдыри от укусов.

— Вэк-вэк, — залаяла жаба; на улице точно поздние летние сумерки, сгущается ранняя августовская ночь.

— «Может, пронесет. Может, пьяный базар. Неужели в полночь начнут бомбить?» — от бессилия еще мучительнее мысли Розы. — «Да нет, что они не люди? В городе полно и русских, и чеченцев. А дети и старики?… Мальчик!?»

От этих мыслей ей еще хуже, и ничего она уже не может предпринять, уже сдалась в бессилии, даже не кричит, и плакать не может. А тишина такая, очень странная, жуткая, будто предсмертная, что слышно, как часы-куранты в самой дальней комнате каждый час отбивают. И ей осталось одно: она гадает, что часы пробили: девять или десять, а может одиннадцать, лучше восемь.

Не первый день, тем более час, она в заточении проводит. Однако, таких томительно-тягостных кошмарных минут она еще не переживала. Словно секундная стрелка, время неумолимо бьет в висках, и ей хочется не то чтобы остановить, а как-то избавиться от этого учащенного барабана, но сердце, хоть и зажато до невыносимой боли в тиски, все еще живет, бьется, рвется наружу, как молот, стучит по раскаленной наковальне ее черепа, выпираясь страданием в глазах и ушах так, что хочется орать, визжать, бежать, на помощь Мальчику-сироте. Но, увы!