– Подумай, Берковиц. Даже если нам удастся благополучно пережить эту ночь и выбраться из этого барака, мы не доживем не только до прихода русских, но даже и до следующей зимы. Сюда прибудут целые толпы из Венгрии, опять начнутся селекции… И тогда ты с твоими очками уж точно не сможешь отвертеться.

Берковиц помрачнел.

– Да, не смогу.

– Тогда почему бы не попробовать? По крайней мере твоим деньгам найдется хоть какое-то применение.

Берковиц покачал головой.

– Для меня уже все кончено. Деньги мне отсюда выбраться не помогут. Однако я могу посодействовать тому, чтобы сюда не попали другие.

– Не понимаю…

– Ты слышал, что недавно говорил Элиас? В Венгрии готовятся крупномасштабные депортации – точно такие же, какие были у нас, в Польше.

– Ты не сможешь заплатить за спасение целого миллиона евреев.

– Зато я смогу при помощи денег убедить кое-кого вмешаться.

Яцек фыркнул.

– Не тешь себя иллюзиями, как вот он… – Яцек показал на Отто. – Или как они… – Он показал на Пауля и Элиаса. – Мы с тобой во многом похожи. Среди этих людей только мы с тобой на самих себе испытали, что такое нищета…

– Откуда тебе известно, что я прошел через нищету?

– У человека не может быть такой хватки и такой хитрости, какая есть у тебя или какая есть у меня, если он не прошел через настоящую нищету… Наша сила заключается в том, что мы научились думать лишь о самих себе. Только таким способом можно выжить здесь, в концлагере.

– Я тоже так рассуждал… до этой ночи. А теперь взгляни на меня: как я ни хитрил, а все равно угодил в эту ловушку. Моя жена и моя дочь находятся в безопасности в Лозанне – я, к счастью, все же принял кое-какие меры предосторожности. Сегодня ночью я понял, что если пытаться спасти только одного себя, то пойдешь на дно вместе со всеми остальными.

Яцек вытянулся на одеяле. Он уже так ослабел, что у него даже кружилась голова. Внутреннее пространство барака вокруг него, как ему показалось, начало покачиваться, и он закрыл глаза. Берковиц тоже сомкнул веки, сняв очки и аккуратно положив их рядом с собой на пол.

– Смотри, – сказал Иржи Мириам, лежавшей рядом с ним и обхватившей его рукой за плечи, как будто он был ее ребенком. – Яцек и Берковиц, наверное, что-то замышляют. Эти двое внушают мне страх.

Мириам, даже не открыв глаз, пожала плечами.

– Не переживай, они не могут причинить тебе никакого вреда, – сказала она. – Они еще больше напуганы, чем мы.

Они полежали некоторое время молча, слушая дыхание друг друга.

– Мириам…

– Что?

– А что чувствуешь, когда рожаешь ребенка?

Мириам приоткрыла глаза и посмотрела на Иржи.

– Меня интересует, какие ощущения при этом испытываешь, – продолжал говорить Иржи. – Понимаешь мне всегда хотелось родить ребенка. Ребенок… Маленький человечек, которого ты произвел на белый свет и которого без тебя никогда бы не существовало… Это почти то же самое, что быть Богом, сотворившим человека разве не так?

Мириам улыбнулась. Это была ее первая улыбка с того момента, как исчезла Ида.

– Мне такая мысль никогда и в голову не приходила.

– Понимаешь, мне всегда нравились мужчины. Еще с детства. В бане я украдкой разглядывал своих приятелей. Не знаю почему… Мои ближайшие родственники были вполне нормальными. Когда мой отец узнал, что я запираюсь на чердаке с мальчиком, жившим этажом ниже, он меня хорошенько выпорол. Но я на него за это не злился. Я понимал, почему он это сделал: он желал мне добра. Думаю, он подобным способом пытался мне это продемонстрировать.

Мириам обняла Иржи еще крепче.

– Когда рожаешь ребенка, испытываешь… очень странные ощущения, – сказала она. – Когда родилась Ида и я в первый раз взяла ее на руки, это показалось мне каким-то… странным. Мне казалось, что что-то тут не так, что вот это маленькое существо не могло явиться изнутри меня.…Я сейчас признаюсь тебе в том о чем никогда не говорила никому – даже Элиасу. Я приучала себялюбить Иду. Есть очень много женщин – а может, также и мужчин, – которые обладают врожденным родительским инстинктом. Вот им кажется вполне естественным то, что рядом с ним кто-то находится и что об этом ком-то им надлежит заботиться… У меня же такого инстинкта не было, и для меня стало большой неожиданностью то, что я вдруг обнаружила, что в мире существует кто-то такой, кто имеет для меня большее значение, чем я сама… Чем я сама,понимаешь? Мир перевернулся вверх дном. Вдруг для меня самым важным из всего, что есть у меня на свете, стала она.Мне приходилось к этому привыкать – привыкать постепенно, мало-помалу. А потом… потом она стала всей моей жизнью. Я приучила себя любить ее, и теперь я даже уже не могу без нее жить.

Мириам закрыла глаза. Ее тело слегка содрогнулось от нахлынувших на нее эмоций.

– Возможно, она еще жива, – сказал Иржи. – Она белокурая, да? Я слышал, что эсэсовцы частенько забирают у евреев детей с арийской внешностью и передают их в немецкие семьи.

Мириам, недоверчиво улыбнувшись, ласково провела ладонью по голове Иржи, по его волосам длиной лишь в пару миллиметров.

– У меня есть среди эсэсовцев кое-какие приятели, – продолжал Иржи, – и это мне сказали именно они. Я уверен, что Ида сейчас живет на какой-нибудь ферме где-нибудь в Баварии. Пожалуй, для нее даже лучше, что так получилось. После войны ты ее разыщешь…