Я вскочила на ноги, собираясь броситься за ним, но шея так горела, будто в меня впились, по крайней мере, пятьдесят ос. Я вытащила ключи и быстро вошла в квартиру. Закрыв за собой дверь на два оборота, я побежала в ванную, на ходу срывая с себя одежду. Сбросила ботинки, но не стала снимать колготки и брюки, а сразу же залезла в ванну. Включив душ на полную мощность, я минут пять стояла под ним, прежде чем смогла перевести дыхание.

Из-под душа я вылезла на подкашивающихся ногах. В мохеровом шарфе были большие круглые дыры. Верх шерстяного жакета обесцветился. Я повернулась, чтобы посмотреть в зеркало на свою спину. Вдоль позвоночника пролегла длинная красная дорожка – кислотный ожог.

Теперь меня трясло с головы до ног. Шок, автоматически подумала я. Вылезла из мокрых брюк и колготок и завернулась в большое полотенце, которое ужасно раздражало шею. Я вспомнила, что в таком состоянии полезен чай, но чай я ненавижу – его нет в моем доме. Горячее молоко – вот что подойдет, молоко с медом. Я так тряслась, что, наливая молоко в кастрюлю, половину вылила на пол, а потом с величайшим трудом зажгла огонь. Кое-как дотащившись до спальни, я стянула с кровати покрывало и завернулась в него. Потом вернулась на кухню и с большим трудом вылила молоко в кружку, крепко прижимая ее к себе, чтобы не расплескать молоко. Усевшись прямо на пол, я стала жадно глотать обжигающий напиток. Через некоторое время дрожь ослабла. Мне было холодно, мускулы сводило судорогой, все тело болело, но худшее было позади.

Я с трудом поднялась и на ватных ногах добралась до спальни. Старательно втерев вазелин в кожу на шее и спине, снова завернулась в одеяло и натянула на себя огромное количество теплой одежды, но меня по-прежнему знобило. Включив радиатор, я села перед ним на корточки.

Когда зазвонил телефон, я подпрыгнула, сердце бешено забилось. Я в страхе стояла над ним, руки мои дрожали. На шестой звонок я, наконец, подняла трубку. Это была Лотти.

– Лотти! – задыхаясь, произнесла я.

Она позвонила в связи с Агнес, но сразу же поняла: со мной что-то случилось. Несмотря на мои протесты, Лотти заявила, что приедет немедленно. Тщетно я уверяла ее, что ехать ко мне опасно; возможно, преступник все еще бродит поблизости.

– Не в такую ночь, – решительно сказала она, – и не с разбитой челюстью.

Через двадцать минут она была у меня.

– Итак, дорогая, ты опять попала в переделку.

Я прижалась к ней. Она погладила меня по голове и пробормотала на немецком что-то успокаивающее, и я начала наконец отходить. Когда она увидела, что я перестала дрожать, то заставила меня снять все, что я на себя натянула. Ее сильные пальцы мягко ощупывали мою шею и позвоночник, очищая кожу от вазелина и прикладывая нужную повязку.

– Вот, моя дорогая. Не очень серьезно. Самое худшее – шок.

Ты ведь не пила, не так ли? Хорошо. В случае шока это очень вредно. Горячее молоко с медом? Очень хорошо. Такое благоразумие... На тебя не похоже.

Все еще разговаривая, она вместе со мной прошла в кухню, вытерла разлитое на плите и на полу молоко и принялась готовить суп. Бросила в кастрюлю чечевицу с морковью и луком, и вкусный запах наполнил кухню, приводя меня в чувство.

Когда телефон зазвонил, я уже была к этому готова. Дождалась, пока прозвенел третий звонок, включила автоответчик на запись и подняла трубку. Это был мой знакомый – обладатель странного голоса.

– Как ваши глазки, мисс Варшавски? Или Вик? Мне кажется, я хорошо вас знаю.

– А как твой дружок?

– О, Уолтер выживет. Но мы беспокоимся о вас, Вик. Знаете, следующего раза вы можете не пережить. Понимаете? Так что будьте хорошей девочкой и держитесь подальше от Розы и монастыря. Не пожалеете.

Он положил трубку.

Я прокрутила запись для Лотти. Она задумчиво посмотрела на меня.

– Ты не узнаешь голос?

Я покачала головой:

– Однако кому-то известно, что вчера я была в монастыре. А это может означать только одно: сюда впутан кто-то из доминиканцев.

– Почему?

– Меня предупредили, чтобы я держалась подальше от монастыря, – безучастно ответила я. – Только они знают, что я была там.

Ужасная мысль пришла мне в голову, и я снова затряслась.

– Только они и Роджер Феррант.

Лотти настояла на том, чтобы остаться у меня на ночь. Она ушла рано утром в свою больницу, умоляя меня быть осторожной, но не бросать расследование.

– Ты похожа на рыцаря, который борется с великаном, – сказала она, в ее черных глазах светилось беспокойство. – Ты всегда берешься за дела, которые слишком велики для тебя, и, возможно, однажды ты сломаешься. Но это твой путь: Если бы ты жила по-другому, твоя жизнь была бы долгой и скучной. Ты выбрала увлекательную жизнь, и будем надеяться, что она также окажется долгой.

Но эти слова почему-то не взбодрили меня.

Когда Лотти ушла, я спустилась в подвал, где у каждого жильца была личная камера хранения. Морщась от боли в плечах, я вытащила коробки со старыми газетами и, стоя на коленях на сыром полу, стала листать их. Наконец нашла то, что искала, – адресную книгу десятилетней давности.

Доктор и миссис Пасиорек жили на Арбор-роуд в районе Лейк-Форест. К счастью, их телефон не менялся с 1974 года. Тому, кто подошел к телефону, я сказала, что буду говорить либо с доктором, либо с миссис Пасиорек, но, к своему удовольствию, застала отца Агнес. Он всегда казался мне человеком холодным, занятым только собой, но относился ко мне без враждебности. Все проблемы своей дочери он объяснял ее врожденным упрямством.