– Нет-нет, – проговорил он своим слащавым голосом, – ты права – это я просто так сказал. Тебя, обвиняют в том, что ты препятствуешь расследованию. Давай-ка поговорим о том, что ты делала в квартире старика, Варшавски.

Я покачала головой:

– Нет, пока у меня не будет адвоката; как я понимаю, все сказанное может быть использовано против меня. Я не знакома с тонкостями судопроизводства, так что мне нечем помочь в полицейском расследовании.

Это было последнее, что я сказала.

Пытаясь вызвать меня на разговор, Чарли испробовал различные приемы: оскорбления, дружеское участие, абстрактные рассуждения о преступности... Я принялась выполнять четырех-частное упражнение: поднимаю правую ногу, считаю до пяти, опускаю, поднимаю левую. Счет помогал мне не обращать внимания на Чарли, а мое упражнение бесило его. Я дошла до семидесяти пяти, когда он сложил оружие.

Ситуация изменилась в половине, третьего, когда приехал Бобби Мэллори.

– Мы забираем тебя в город, – сообщил он мне. – У менявсе это уже вот здесь сидит. – Он показал рукой на шею. – Куда ни погляди, везде твоя задница. А правду говоришь, только когда захочешь. Как ты посмела... как ты посмела сообщить эту историю с кислотой Райерсону и ничего не сказать нам тем утром? Несколько часов назад мы говорили с твоим дружком Феррантом. Я не такой глухой, чтобы не заметить, как ты прервала его, когда он хотел спросить, не был ли это тот, кто бросил в тебя чем-то там. Оказывается, бросили в тебя... кислотой. Тебе пора в психиатрическую лечебницу. И прежде, чем наступит утро, ты либо все расскажешь, либо мы тебя туда отправим и больше не выпустим.

Пустые разговоры, и Бобби это знал. Он злился на меня частично за укрывательство фактов, частично потому, что я была дочерью Тони и он боялся за меня.

Я поднялась:

– О'кей. Договорились. Хотя добавить мне нечего: Мюррей написал об этой истории с кислотой сразу после того, как это произошло. А теперь увезите меня отсюда подальше, и от Чарли тоже, тогда я начну говорить.

– Только правду, Варшавски. Попробуй хоть что-нибудь скрыть, что-нибудь, и мы упечем тебя за решетку. Мне наплевать, я притяну тебя хоть за употребление наркотиков.

– Я не наркоманка, Бобби. И наркотиков вы у меня дома не найдете, если сами их не подбросили. Впрочем, дома у меня тоже нет.

Его крупное лицо побагровело.

– Мне все равно, Варшавски. От психушки тебя отделяет всего ничего. Так что никакого хамства, никаких уверток. Понятно?

– Понятно.

Бобби заставил полицейских снять обвинение и увез меня к себе в участок. Юридически я не была арестована и не могла ехать с ним. Не была я и одурманена наркотиками.

Водитель оказался приятным молодым человеком, который был не прочь поболтать. Я спросила его, как он думает, отпустит ли команда «Кабс» Рика Сатклиффа. Ведь теперь, после участия в игре «Все звезды», он требует пять-шесть миллионов долларов. Но Бобби грубо оборвал его, так что мне пришлось развивать эту тему в одиночестве.

Когда мы приехали на Одиннадцатую улицу, Бобби быстро провел меня в комнату для допросов. Детектив Финчли, молодой негр-полицейский, который был в форме, когда я впервые его увидела, присоединился к нам и стал записывать.

Бобби попросил принести кофе, закрыл дверь и сел за свой стол.

– Хватит разговоров о Сатклиффе. Только факты.

Я сообщила ему факты. Рассказала о Розе и акциях, об угрожающих звонках. О нападении на лестнице и о предположении Мюррея насчет Уолтера Новика, О звонке сегодня утром, когда я вернулась за вещами: «Счастье невечно».

– А как насчет Стефана Хершеля? Что ты делала у него в квартире в тот день, когда его ранили?

– Это совпадение. Как он?

– Не надо, Варшавски. Сегодня задаю вопросы я. Что ты делала в его доме?

– Он дядя моей подруги. Ты знаешь доктора Хершель... Он очень интересный старик, и ему одиноко. Он пригласил меня на чай.

– Чай? И поэтому ты взломала дверь?

– Когда я приехала туда, дверь была открыта, это меня обеспокоило.

– А соседка по площадке говорит, что дверь была заперта, и это ее тоже обеспокоило.

– Она не была распахнута, просто незаперта. Бобби вытащил мою связку отмычек.

– Ты случайно не пользовалась ими? Я покачала головой:

– Я даже не знаю, как с ними обращаться. Это подарок одного из моих бывших клиентов – еще когда я была общественным защитником.

– И ты восемь лет носишь их с собой из чистой сентиментальности? Ну давай выкладывай.

– Я уже все сказала, Бобби. Про кислоту, про Новика, про Розу. Почему бы тебе не поговорить с Дереком Хэтфилдом? Мне очень интересно, кто заставил ФБР отказаться от этого дела с подложными акциями.

– Сейчас я говорю с тобой. А что касается Хэтфилда, ты не знаешь, почему его имя оказалось в списке посетителей фондовой биржи в ту ночь, когда кто-то вломился в офис «Тилфорд и Саттон»?

– Спроси Хэтфилда, что он там делал.

– Он сказал, что его там не было. Я пожала плечами:

– Фэбээровцы никогда ничего не говорят. Ты же знаешь.

– Так же, как и ты. Только у них есть на это право, а у тебя нет. Зачем ты поехала к Стефану Хершелю?

– Он пригласил меня.

– Ну да. Прошлой ночью сожгли твою квартиру, и ты чувствовала себя так погано, что решила съездить на чай в пригород. Черт бы тебя побрал, Вики, честное слово!