Отец говорил, как капусту рубил. Сказал, что мы не потеряем ни зернышка знаний. Что дети всегда будут учиться, это Факелу завещали первые дьяконы, при которых открылась школа. Сказал, что с этого года все будут наизусть учить историю Факела, и что история — это будет такая новая книга, потому что механики наконец доделали машину, которая будет делать бумагу. Вдруг отец повернулся и показал всем на рыжего, ешкин медь, и сказал, что Голова и есть главный придумщик бумаги. Правда, бумага пока выходит серая, толстая и воняет маленько, но все равно можно на ней писать историю и другие науки. Тут все заорали так, что дети совсем перепугались, стали рыжего обнимать и по спине бить.

Пока начальники цехов его по спине били, еще ничо, они ведь старые, сильно врезать не могут уже, но после начальников молодые полезли. Я за рыжего напужался маленько, он и так после болезни ходит медленно и тощий весь. Если каждый его от радости так по хребтине шваркнет, так впору взад на Пасеку нести! Заслонил я его, говорю, мол, хватит, друг друга шваркайте, не то щас носы живо в щеки вобью. Я шутить не люблю, а кто об том позабыл, пошли на огород, там живо вспомните.

Вокруг стали медовуху разливать, из самопалов пару раз пальнули и… зажгли ликтричество! Ох как все завопили! А батя снова сказал — благодарим, мол, механиков и особо Голову, что он паука так умно приспособил. И что механикам всегда на праздниках рады, и пусть Голова от Автобазы выступит и скажет. Все как заорут — ура Автобазе! Ура Факелу! И давай скакать, хотя танцы пока телигентовые были, морды пока не били и по углам не блевали.

Я подумал — жаль Иголка такое не видит, ей бы жутко антиресно было. Ясное дело, откуда в лесу некультурном праздники? Правду сказать, Иголка на промзоне нос морщила да чихать порывалась, вроде как воняет ей, что ли. Ну чо, я принюхался — нет, вроде ничем не воняет. Ну, может, маленько совсем, это когда Бык с Кудрей сели возле нас портянки перематывать.

Подняли Голову на балкон, куда деваться. Девки опять по столам бражку да мед понесли. Музыканты громко заиграли, я люблю, когда громко. Музыкантов четверо было, два барабана и две трубы. Они у нас молодцы, ага, всюду играют, и на Факеле, и везде на промзоне, если позовут. На Пасеке, правда, не играют, один раз на свадьбу спробовали, так все крысопсы вокруг выть собрались, ешкин медь, а после жук-медведь приперся, гости еле успели удрать.

— Дайте Голове сказать! — закричал пьяный Кудря и произвел некультурный звук. — Механик пусть сам скажет!

Кое-как притихли, хотя в дальнем углу все плясать порывались, да под столом кто-то храпел громко. Ну чо, рыжий приосанился, любит он это дело, выступать.

— Что мы знаем об устройстве вселенной? — грозно спросил Голова. — Что мы можем противопоставить?

Ясное дело, тут все притихли, про такое устройство никто и слыхом не слыхивал.

— Граждане и гражданки, а также лица без определенного места! — Голова стал махать кулаком. — Все прогрессивное человечество ожидает от нас. Мирное сосуществование — это не пустой звук. В этот торжественный день мы почтим память. Возьмемся за руки, друзья…

Я обрадовался, что хоть последние слова Головы все поняли и завопили пуще прежнего. Больше говорить ему не дали, да и слава Спасителю, а то в прошлый раз две бабы кликушами стали после его праздничных речей. Сняли Голову с балкона, нам вниз вернули, по пути еще по спине набили, а девки поцеловали раз восемь, а то и девять. Вот какой у меня умный друг! Я сам заслушался, почти забыл, чо мы сюда приперлись.

Мы уже собрались помаленьку смыться. Но тут в столовку пришла Любаха, и моя маманя тоже. Маманя сперва некультурно поступала, на Голову вовсе не глядела, у меня аж ухи зачесались. Меня маманя обняла, стала повторять, чо я худой такой стал. А сеструха тоже следом пристроилась, в одну дуду дудят. И вышло так, что я из-за Иголки совсем отощал, того гляди помру. Ух, так бы и вбил сеструхе нос в щеки, кабы пацаном была. Я здорово загрустил тогда, и кусок в горло не полез. Загрустил, будто в первый раз семейство мое увидал.

— Ну и родичи у тебя, заразы такие, — зачесал в затылке Голова. — Я бы сам от таких ушел.

— Куда бы ты ушел, дурень? В Гаражи, что ли, к Шепелявому?

К нам подходили, обнимались, ага. Потом вдруг поздравлять стали. Удивился я маленько. То врагов из нас сделали, мол, хотели мы всех чумой с могильников заразить, а то вдруг первыми героями обозвали.

Вылез дядька Прохор, пьяный уже, сладко так запел про мои великие подвиги. Про трясуна подбитого, про то, как в бункере с сервами дрались, и про могильник с хлоркой. В другой раз я бы и слушать не стал, ешкин медь, ушел бы на хрен, нечего воздух дурью сотрясать. Ничего такого мы не сделали, охотник и должен жить как охотник. Но нынче я уходить не стал. Хвалят — и пускай хвалят. Давеча ругали и завтра будут взад ругать. Про завтра я даже не сомневался. Завтра нас точно проклянут. Так пускай хоть сегодня вечером всем в радость буду. Пускай маманя маленько за меня порадуется. А не хочет на невестку будущую глядеть — ее дела. Небось сама прибежит каяться, когда внучка ей родим. И Любаха враз подобреет, да только хрен я им внучка покажу! Вот так я сильно разозлился, аж зубами заскрипел. Никто не слыхал, все брагу пили и порося вкусного жрали, а еще музыку слушали. К празднику новую песню из журналы разучили. Бабы многие рыдать стали, ага, уж больно песня жалостливая.

— Славка, не бери в голову, — зашептал Голова. — Я ж тебе говорил, что так получится, вот оно и вышло. Не сердись на них…

— Да как не сердиться, ешкин медь? Ты смотри, вон бабы с сеструхой моей шепчутся. Небось все кости Иголке перемыли!

— Славка, тебе больше нет печалей? — пихнул меня Голова.

И верно, подумал я, чо я так дергаюсь из-за мамани да девок дурных? Вечно они пасечниц колдовками обзывали, а те наших — чумазыми, никуда от этой доброты не денешься, уж такая у нас любовь. Пускай себе ржут в углу да картоху трескают, пусть хоть полопаются от смеха, даже на них и не взгляну!

Наш путь теперь другой.

— Твердислав, будешь честно на ферме работать, опять десятником поставят, — зашептал мне дядька Степан. — Я тебе точно говорю, верят тебе, простили давно!

Ну чо, хотел я ему башку в плечи забить, выдал нас с рыжим, когда мы на Кладбище ушли. Может, и не побил бы, но кой-чо приятное точно бы пожелал. Но и тут Голова вовремя влез. Ну и умный же, откуда всегда догадывается, когда меня зло берет? Я благодаря ему уже раза три не подрался, во как! Ясное дело, и со Степаном драться не стал. Даже посмеялись с рыжим маленько, ага, какую я выгоду крупную упускаю. Мне чо-то вообще странно стало, не по себе как-то. Будто я это и не я. Вокруг свои все и Факел родимый, друзья да родичи дальние, да только вроде как чужие теперь. Или это я им стал чужой? Но свиньям хвосты я точно крутить не хотел.