— А, ну да.

Не переставая есть, мальчик посмотрел на хозяина.

— А какой сегодня день? — спросил он.

— Воскресенье.

— Я имею в виду число. Число у нас какое?

— Этого я не знаю.

— А какой месяц, знаете?

— Нет.

— Откуда же вы знаете, что нынче воскресенье?

— Знаю, потому что воскресенье бывает раз в семь дней.

Мальчик продолжал есть.

— Я, вообще-то, мормон. Или был мормоном. Во всяком случае, по рождению я мормон.

Мальчик толком не знал, кто такие мормоны. Оглядел комнату. Покосился на кошек.

— Мормоны перебрались сюда много лет назад. В тысяча восемьсот девяносто шестом году. Из Юты. Когда она присоединилась к Штатам.{40}Ну, то есть Юта. Вот и я был мормоном. Потом я поменял церковь. И стал уже и сам не знаю кем. А потом стал собой.

— И что вы тут делаете?

— Я тут вроде как смотритель. Сторож.

— А что сторожите?

— Эту церковь.

— Так она же рухнула.

— Ну, в принципе да. Конечно. Она рухнула во времяterremoto.[220]

— И вы при этом присутствовали?

— Я тогда еще не родился.

— Когда это было?

— В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом.

Мальчик доел яичницу и положил вилку на тарелку.

Поднял взгляд на хозяина:

— А вы здесь давно?

— Да уж лет шесть.

— А когда вы приехали, здесь было все вот так же?

— Да.

Мальчик взял свою чашку, выпил до дна и поставил на блюдце.

— Спасибо вам за завтрак, — сказал он.

— Да не за что.

Мальчик сделал движение, будто собирается встать и уйти. Хозяин полез в карман рубашки, достал оттуда табак и холщовый мешочек с обертками от кукурузных початков, нарезанными в виде квадратиков. Одна из кошек на койке встала и потянулась, выпрямив сперва задние ноги, потом передние, потом беззвучно запрыгнула на стол, подошла к тарелке мальчика, понюхала, после чего уселась, подобрав под себя лапки, и стала аккуратно выедать кусочки яичницы, застрявшие между зубцами вилки. Хозяин насыпал в кукурузную обертку табак и стал сворачивать самокрутку. Пододвинул принадлежности через стол мальчику.

— Спасибо, — сказал мальчик. — Я к этому пока не пристрастился.

Хозяин кивнул и с только что свернутой цигаркой в уголке рта подошел к печке. Взял из стоящего на полу ведра со щепками длинную лучину, отворил дверцу, нагнулся, поджег лучину и от нее прикурил. Потом задул лучину, положил ее назад в ведро, захлопнул печную дверцу и, возвратившись к столу с чайником, снова наполнил чашку мальчика. Его собственная чашка с черной остывшей жидкостью стояла нетронутой. Он вернул заварочный чайник на плиту, обошел вокруг стола и сел на прежнее место. Кошка встала, погляделась в белый фарфор тарелки и, отойдя, села, зевнула и принялась намываться.

— Зачем вы сюда приехали? — спросил мальчик.

— А вы зачем?

— Что-что?

— Вы-то зачем сюда приехали?

— А я не приезжал. Я еду мимо.

Хозяин затянулся сигаретой.

— Да ведь и я тоже, — сказал он. — Я — то же самое!

— Шесть лет так и едете мимо?

Мужчина сделал жест рукой — как бы отмахнулся.

— Я здесь вроде как беглый еретик. Бегу от прошлой жизни.

— То есть вы приехали сюда прятаться?

— Я приехал сюда, потому что все рухнуло.

— В каком смысле?

— В прямом.Terremoto.Землетрясение. Бабах — и все рухнуло.

— Понятно.

— Я искал следы десницы Господней в этом мире. Я пришел к выводу, что десница Его страшна, что она карает, и полагаю, люди недостаточно задумываются над чудесами разрушения. Над катастрофами определенного масштаба. И я подумал: должны быть свидетельства, которых не замечают. Мне кажется, Он не станет утруждаться тем, чтобы тщательно стирать отпечатки пальцев. Мое желание знать было очень сильным. Я даже думаю, Он может оставлять какие-то намеки просто ради забавы.

— Какие намеки?

— Не знаю. Какие-нибудь. Что-нибудь непредвиденное. Необычное. Что-нибудь невероятное или из ряда вон. Черту на пашне. Забытую безделицу. Не доказательство. О нет! Не доказательство. Доказательства все только путают. Они бессмысленно множатся и порождают хаос. А я хотел понять, в чем Его воля. Не могу же я поверить, что Он разрушит свой собственный храм без причины.

— То есть вы подумали, что люди, которые здесь жили, сделали что-то плохое?

Хозяин задумчиво затянулся, выдохнул дым.

— Я находил это возможным, да. Возможным. Как в той истории библейских городов. Я подумал, что, может быть, и здесь обнаружится след чего-то столь же вопиющего, такого, что довело Его до применения силы. Что я найду что-то в обломках. В почве. Под рухнувшими стропилами. Что-нибудь темное. Кто может знать, что именно?

— И что вы нашли?

— Ничего. Какую-то куклу. Тарелку. Кость.

Он склонил голову и раздавил окурок в глиняной пепельнице на столе.

— Я здесь из-за одного человека. Решил пройти по его стопам. Быть может, чтобы убедиться, не было ли другого пути. Если здесь нечто и отыщется, то это не будет что-то вещественное. То есть не вещь. Вещи отдельно от своих историй не существуют. Вещь — это только форма. Некоторого цвета и размера. Некоторого веса. Когда смысл вещи для нас утрачивается, она теряет даже имя. История — другое дело: она не может лишиться места в этом мире, потому что она и есть это место. Ее-то и следовало здесь искать. Корридо. Песнь. Легенду. Как все корридос, она рассказала бы в конечном счете одну единственную историю, потому что история имеет смысл только одна.