Ю. К. Бегунов прямо называет Новгород «Республикой Святой Софии Премудрости Божией, во главе с архиепископом Новгородским» [20] . Таким образом, спор о том, была ли Новгородская республика теократической или нет, не закончен до сих пор.

В отечественной историографии до настоящего времени практически не освещен вопрос о религиозном мировоззрении средневековых новгородцев. В дореволюционной историографии эту важную тема затронул В. В. Пассек, который свою работу о древнем Новгороде начал с заявления о том, что Новгород «своею историей представляет сильное, живое стремление вымолить благословение Неба на жизнь земную. Новгородец высоко ценит эту жизнь, дорожит ею, и его летописи наполнены сведениями о постройке храмов, об основании монастырей; чувство религиозное было единственным утешителем новгородца в минуты неотразимого несчастия, во время междоусобных споров, внешних войн, голода, мора, пожаров… Внутренняя жизнь Новгорода, религиозная с одной стороны, с другой тревожна, исполнена ссоры, вражды, беспокойства…» И хотя «новгородец», по мнению исследователя, «был религиозен по-своему, сообразно с общим духом своей жизни… стремление Новгорода стать под покров Божий заметно всюду» [21] .

В советской историографии исследованию мировоззрения людей Древней Руси посвящено обобщающее исследование Б. А. Рыбакова [22] . Ученый в своих работах доказывал существование в православной Руси, в том числе и в Новгородской земле, двоеверия, то есть сосуществования новой христианской религии и древних языческих верований.

Из современных исследований на данную тему интересна работа А. Е. Мусина «Христианизация новгородской земли в IX–XIV веках. Погребальный обряд и христианские древности» [23] . По мнению исследователя, на Руси не было двоеверия. «Христианизация предстает в истории России как феномен религиозного творчества, переосмысливающий архаичные культурные традиции и включающий их в новую христианскую культуру. Об этом свидетельствует как древнерусская христианская письменность, так и христианские древности средневековой Руси IX–XIII вв., исследованные совместно с материалами погребальных памятников на территории Новгородской земли» [24] . Примечательно, что историки пришли к противоположным выводам, опираясь практически на одни и те же источники.

Религиозно-нравственная тема новгородской истории в современной историографии рассмотрена во многих работах А. Е. Мусина [25] , А. В. Петрова [26] , Л. Н. Круговых [27] . Анализируя их работы, следует отметить одну особенность. Если в советское время духовная составляющая деятельности священнослужителей игнорировалась, исследовалась исключительно материальная составляющая их деятельности и материальные основы их власти, то современные исследователи, стремясь восполнить этот пробел в отечественной исторической науке, принялись активно изучать духовную сторону деятельности церкви. При этом они порой существенно идеализируют средневековое общество, представляя его как общество глубоко религиозное, причем проникнутое христианской идеей в современной трактовке этого понятия. Многие современные историки экстраполируют представление о власти Русской церкви XVII–XIX вв. на более ранний период. Постановления церковных иерархов в XVII–XIX вв. были подкреплены и поддерживались развитой системой принуждения православного Российского государства. В XIV–XV вв. церковь, не имея возможности такого силового влияния на паству, действовала по большей части убеждением. Постановления церковных иерархов, сформулированные как обязательные, соблюдались далеко не повсеместно, даже священнослужителями, не говоря уже о простых мирянах. Яркий пример тому — послания митрополитов в Новгород и Псков в XIV–XV вв., в которых даются многочисленные предписания, как жить согласно православным канонам. Практически одинаковые предписания неоднократно присылались в Новгородскую епархию каждым из митрополитов. Но ведь необходимость повторного предписания возникает, если не выполняется предыдущее, в противном случае надобность в повторах отпадает.

Мнение А. В. Петрова, который трактует развитие средневекового Новгорода как «нравственный прогресс, совершаемый в христианском духе», нельзя признать полностью обоснованным. Исследователь делает слишком общие выводы о том, что «нравственные усилия, приведшие к политическому прогрессу в Новгороде, обуздавшем свои языческие обычаи, не только летописцами истолковывались в христианском смысле, но действительно характеризовались христианскими акцентами. Поскольку эти нравственные усилия означали отрицание именно языческих порядков, постольку они требовали для себя четкой и надежной опоры, находимой в Христианстве» [28] .

Во-первых, очень спорно, что одна религия нравственнее другой. Во вторых, в конце XV в., когда христианство, согласно свидетельству источников, утверждается по всей Новгородской земле и в самом Новгороде повышается религиозность горожан, по сравнению с более ранними временами, распри внутри Новгорода не прекратились. Более того, христианские летописцы отмечают увеличение «неправды» в Новгороде. Поэтому, на мой взгляд, не стоит говорить о том, что, «обуздав свои языческие обычаи» и «обретя четкую опору в христианстве», новгородцы тем самым способствовали политическому прогрессу в Новгороде.

Официальные сборники церковных поучений, а также трактовки некоторых событий во владычном летописании в исследуемый период не отражали в большинстве случаев реального положения вещей в новгородской епархии. В них было показано, какими желали бы видеть своих духовных детей священнослужители, действительность же была гораздо сложнее письменных канонов. Вот лишь один пример из источников, подтверждающий данный тезис: митрополит Киприан в конце XIV в. писал псковскому духовенству: «А мужи бы к святому причастью в волотах не приходили, но снимаа вотолы; а на ком пригодится опашень или шуба, а они бы припоясывались» [29] .

Возмущение митрополита вызвала манера псковичей носить верхнюю одежду внакидку («на опаш»), не подпоясывая. Напомним, что в христианской традиции пояс являл собой символ смирения плоти. Киприану, приехавшему на Русь из Константинополя, показалось верхом неприличия являться в церковь в неподпоясанной верхней одежде. Простым горожанам, одетым в вотолы, митрополит просто запретил входить в церковь в верхнем платье. Иное дело бояре, которые щеголяли в церкви друг перед другом богатыми шубами и опашнями. На Руси повсеместно бытовал обычай одевать в церковь все самое лучшее. Митрополит понимал, что заставить бояр снять символы своего богатства — шубы и опашни — он не сможет. Киприан приказал подпоясывать эту одежду. Неизвестно, послушались ли приказа в Пскове, однако в Новгороде (а Псков и Новгород входили в одну церковную епархию) призыв митрополита не был услышан. На иконе середины XV в. «Молящиеся новгородцы» новгородские бояре стоят в церкви в распахнутых опашнях, накинутых на плечи. Обычай оказался сильнее запретов митрополита всея Руси.

В целом анализ историографии позволяет сделать вывод о недостаточной изученности роли церкви в политической и социальной жизни Новгорода XIV–XV вв. при наличии значительного количества исследований, посвященных истории рассматриваемого периода. Представляется необходимым глубже разобраться в вопросе о религиозном мировоззрении средневековых новгородцев, иначе невозможно понять феномен Новгородской республики, во главе которой фактически стоял православный архиепископ, но при этом в Новгородской земле повсеместно сохранялись языческие традиции и справлялись дохристианские обряды, о чем сохранились свидетельства в источниках. Отмечавшие данный феномен исследователи так и не дали ответа, на чем же в таком случае основывался авторитет новгородского владыки. А ведь авторитет этот был огромен, о чем также свидетельствуют источники.