— У вас усталый вид.

— Я плохо спала.

— Может, вам стоит лечь обратно в постель?

— Нет, днем посплю, — покачала она головой.

Я заклеил рану пластырем и улыбнулся:

— Готово. Теперь вы совсем как новенькая.

Но, похоже, она меня не слышала, потому что продолжала сидеть, уставившись в пустоту, и не отвечала мне.

Уже ближе к полудню я закончил обрешетку и начал ставить стены. Щели я заделывал соком, выделяемым стволом хлебного дерева, — густым и тягучим.

Анна молча работала рядом: держала доски или подавала гвозди.

— Вы сегодня какая-то тихая, — сказал я.

— Да.

Прибив к обрешетке очередную доску, я спросил:

— Вы что, волнуетесь насчет укуса?

— Та мышь явно была больной, Ти Джей, — кивнула Анна.

— Да, вид у нее был не очень чтобы очень, — отложив молоток и вытерев пот со лба, сказал я.

— Думаешь, у нее было бешенство?

Я приладил следующую доску и поднял молоток.

— Нет, уверен, что нет, — ответил я, хотя прекрасно знал, что иногда летучие мыши являются разносчиками болезней.

— Похоже, придется подождать, — тяжело вздохнула Анна. — Если в течение месяца не заболею, значит, со мной, возможно, все в порядке.

— А какие симптомы?

— Не знаю. Высокая температура, может быть. Судороги. Эта болезнь поражает центральную нервную систему.

Ее слова напугали меня до мокрых штанов. Я стал лихорадочно припоминать, что там у нас есть в аптечке.

— А что мне делать, если вы заболеете?

— Ти Джей, тебе ничего не надо делать, — покачала она головой.

— Почему?

— Потому что, если не провести курс уколов против бешенства, человек умирает. Эта болезнь смертельна.

На секунду мне стало трудно дышать и возникло такое чувство, будто из меня выпустили весь воздух.

— Первый раз слышу, — с трудом выдавил я.

Она кивнула, глаза ее наполнились слезами. Я уронил молоток и положил ей руки на плечи.

— Не волнуйтесь. С вами все будет хорошо.

Хотя, собственно, что я мог знать, но мне совершенно необходимо было, чтобы мы оба в это поверили.

Я отсчитал пять недель вперед и окружил дату в ее ежедневнике. Она хотела подождать чуть больше месяца, чтобы уж было наверняка.

— Так вот, если к этому времени ничего не случится, — сказал я, — и у вас не появится никаких симптомов, значит, вы здоровы. Ну что, договорились?

— Думаю, да.

Закрыв ежедневник, я сунул его обратно в чемодан Анны.

— Давай жить как жили. И закроем эту тему, — произнесла она.

— Конечно, если так вам будет легче.

Ей, вообще-то, надо было стать актрисой, а вовсе не учительницей. Днем она беззаботно улыбалась, будто ее абсолютно ничего не тревожило, — словом, устраивала настоящий цирк. Она постоянно находила себе занятие: часами играла с дельфинами или помогала мне на стройке. Но при этом практически ничего не ела, а по ночам непрерывно ворочалась с боку на бок, из чего я понял, что у нее бессонница.

И вот две недели спустя как-то ночью я проснулся и увидел, что она вылезла из-под тента спасательного плота. Обычно она вставала хоть раз за ночь, чтобы подкинуть дров в костер, и всегда сразу же возвращалась. Но сейчас ее так долго не было, что я решил проверить, не случилось ли чего. Я нашел ее в шалаше; она сидела, уставившись на огонь.

— Эй! — сказал я, садясь рядом. — Что-то не так?

— Никак не заснуть, — помешав угли палкой, ответила Анна.

— Вы себя хорошо чувствуете? — стараясь, чтобы мой голос звучал не слишком озабоченно, спросил я. — У вас ведь нет температуры? Правда?

— Нет, я в порядке. Правда-правда. Иди ложись.

— Я все равно не смогу уснуть, пока вас не будет рядом.

— Не сможешь? — удивилась она.

— Нет. Мне не нравится, что вы здесь сидите одна. Я начинаю нервничать. И вам совершенно необязательно каждую ночь подкидывать дрова. Я же говорил, что для меня не вопрос утром снова добыть огонь.

— Я просто по привычке. — Она решительно поднялась. — Ладно. Хотя бы один из нас должен нормально спать.

Я проследовал за Анной на спасательный плот, мы легли, и она укрыла нас одеялом. На ней были шорты и моя футболка, когда она пыталась лечь поудобнее, ее голая нога скользнула по моей. Но и устроившись, она не убрала ногу, а я, естественно, тоже не стал отодвигаться.

Мы лежали в темноте, соприкасаясь ногами, и очень долго не могли уснуть.

Она согласилась не вставать по ночам, и как-то утром, пару недель спустя, я довольно ловко разжег костер и, очень довольный собой, сказал:

— Анна, жаль, что вы не можете засечь время. Спорим, на все про все у меня ушло меньше пяти минут.

— Нечего выпендриваться! Хвастаться некрасиво, — засмеялась она.

Чем ближе становилось число, что я окружил в ее ежедневнике, тем веселее она становилась.