– Нелегко разыскать было. Как только к лагерю подошел – меня оружные люди остановили. Кто да что и почему по ночам шатаешься. Одним словом, не поверили мне и в ратный городок не впустили. А тут вскоре обоз к лагерю шел. Пушечные ядра везли. Одна телега в колдобине застряла. Помочь пришлось. Вытолкал телегу, а сам под рогожкой спрятался. Так на фитилях в стан и приехал. Обошлось, слава богу. Не приметили во тьме. Потом стал о князе Телятевском спрашивать. Отбился-де от своих, помогите, православные. Поди, часа три по стану блуждал, покуда тебя сыскал. Теперь вместе злого ворога бить будем.

– Эх ты, ратник! – обнимая за плечи Афоню, тепло вымолвил Болотников. – Давай подкрепись. Чай, голоден?

Иванка поднял с земли железную миску, прикрытую тряпицей, протянул бобылю.

– Тут каша с мясом да хлеба ломоть. Князь Телятевский со двора своего доставил. Вдосталь нас кормит. Эдак бы в вотчине на севе.

s Афоня от снеди не отказался. С обеда в животе и крохи не было. Ел и весело приговаривал:

– И муха набивает брюхо.

Но вдруг чья-то сильная рука подняла Афоню с земли.

– Ух ты, пустобрех! Пошто княжью волю нарушил?

– Уж ты прости меня, милок. Я ведь не на конюшню из вотчины просился, а татар мечом сечь.

Якушка отпустил бобыля и покачал головой.

– Не ведаю, что с тобой и делать. В Москву прогнать – караульные не выпустят. В стане оставлять – князь прогневается. И вечно ты, как блоха под рубашкой скачешь. Беда мне с тобой.

– Оставь ты его, Якушка. Утро вечера мудренее, – рассудил Болотников.

Челядинец молча погрозил Шмотку кулаком, повернулся и зашагал к княжьему шатру. Как бы Андрей Андреевич не хватился. То и дело от воеводы Трубецкого вестовые снуют.

Болотников распахнул кафтан, и на груди его при лунном свете сверкнула чешуйчатая кольчуга.

– Ишь ты. Знатно вас князь на бой снарядил, – присвистнул Шмоток.

– Князь не только свои хоромы, но и Русь от недруга защищает, – отозвался Болотников. – Приляг, Афоня. Прижмись к коню – тепло будет.

Шум в лагере затихал. Было уже далеко за полночь, но никому не спалось. Ничего нет тревожнее, чем тягостное ожидание боя. Ратники, запрокинув руки за голову, тихо переговаривались, вздыхали и проклинали ордынцев. Другие вспоминали покинутые избы, семьи, своих любимых.

Невдалеке от воинов князя Телятевского послышалась вдруг задушевная, бередящая душу песня ратника. Он пел о славном витязе, который умирает в дикой степи подле угасающего костра:

На рассвете четвертого июля татарские тумепы подошли к селу Коломенскому. Спустя час на Воробьевой горе приказал хан раскинуть шатер. Пусть презренные московиты увидят грозного крымского повелителя и покорно ждут своего смертного часа.

Казы-Гирей в темно-зеленом чана не 1, в белом остроконечном колпаке, опушенном красной лисицей, и в желтых сапогах из верблюжьей замши. Широко расставив ноги, прищурив острые глаза, долго и жадно смотрел на стольный град неверных.

Вот она златоверхая Москва!

Поход был утомителен и долог. Джигиты жаждали богатой добычи. И теперь скоро! С нами аллах. Мы побьем урусов, навьючим коней драгоценными каменьями, уведем в Бахчисарай красивых русоволосых полонянок и тысячи рабов, а Москву спалим дотла. Такова воля аллаха!

– Великий и благословенный! Урусы ожидают нас не в крепости, а в поле, – осторожно заметил мурза Сафа-Гирей.

– Ни при великом кагане 106 Чингисе, ни при Бату-хане урусы не вставали возле стен. Мы осаждали их в крепостях, – поддержал Сафу другой военачальник.

– Тем лучше, мурзы. Мои бесстрашные багатуры одним разом сомнут ряды неверных! – хрипло выкрикнул Казы-Гирей и, резко повернувшись, в окружении турга-дуров 107 пошел к золотисто-желтому шатру.

Пятнадцать крымских туменов покрыли Воробьевы горы. В каждом тумене – десять тысяч конных воинов – смуглых, крепких, выносливых.

Джигиты расположились куренями , по тысяче в кажт дом. Посреди куреня стояла белая юрта тысячника с высоким рогатым бунчуком.