Шрифт:
Когда мужики выпили по доброму ковшу, суровые их лица разомлели, языки развязались, и на душе стало полегче. Даже извечные заботы стали уплывать куда-то в сторону.
После второго ковша Калистрат Егорыч сказал захмелевшим селянам княжье повеление. Мужики было загорланили, недовольно загалдели. Но ядреное винцо сделало свое дело. После третьего захода страдники с песнями повалили на господскую ниву.
– Бога бойтесь, князя чтите! – напутствовал их батюшка Лаврентий.
– Ловко же ты мужиков объегорил, батюшка, – молвил приказчику Мокей.
– Покуда бог умишком жалует, сердешный.
– Однако мужики на ниве проветрятся и в ярь войдут. Не сбегут на свои загоны? – усомнился челядинец.
– Коли всем селом княжью ниву жать пошли – не сойдут. Грешно мирское слово рушить.
Глава 7 ИЛЬЯ РАЗГНЕВАЛСЯ
Дни стояли душные, жаркие. Хоть бы один дождь выпал; всю неделю мужики ходили на постылую боярщину злые, на чем свет браня изворотливого приказчика.
_ – Прельстил вас вином Калистрат, дурни, – хмуро ронял среди страдников Исай Болотников. Ему тоже пришлось выйти на княжье поле: куда мир – туда и ты ступай. Так приказчик и сказал.
– Не устояли, Парфеныч, – виновато и удрученно разводил руками Семейка Назарьев. – Стосковалась душа до винного ковша. А когда в башку хмель ударит – разум вон вылетает. Вот и облапошил нас, черт лысый.
– Век живу, а такой жатвы не видел. Лютует князь. В других-то вотчинах мужики по два дня на боярское поле ходят, – вымолвил старый крестьянин.
– Не совсем так, отец. Когда в рати был – многих мужиков о житье-бытье выспрашивал. По всей Руси теперь крестьянину несладко. Всюду помещики боярщину увеличили. Не зря деревеньки пустуют, – проговорил Иванка, укладывая рядами снопы на телегу.
– Оно, может, и так, парень, – вздохнул старый селянин и, поплевав в ладони, вновь начал шаркать косой.
Боярщина боярщиной, но работали мужики спрро: торопились к своим нивам.
– Вон как солнышко жарит. Рожь вот-вот осыпаться зачнет, – озабоченно говорил Исай.
Мужики жали рожь, косили горбушами, а девки и бабы крутили тугие перевясла, связывали снопы, ставили их в суслоны.
Парни и бобыли свозили бабки 129 на княжье гумно, выкладывали из них высокие скирды.
Когда княжье поле заметно опустело и ржи оставалось убирать всего с десятину, приказчик и Мокей в один из душных знойных вечеров пошли по селу собирать на государя денежную пошлину.
Но в каждой избе встречали приказчика недружелюбно. У мужиков денег не было. Христом богом просили Калистрата обождать с пошлиной до покрова дня, когда соберут и обмолотят новый урожай и продадут малость жита на московском торгу.
Приказчик о том и слушать не хотел. Ворчал на крестьян, хлестал плеткой по столу, грозился расправой. Обойдя все село и вернувшись в свой терем без денег, Калистрат Егорыч утром следующего дня, когда мужики дожинали княжье поле, промолвил негодуя:
– Ну вот что, сердешные. Ежели через три дня не внесете на государя пошлину – прикажу батогами пороть. А ежели и это не поможет – начну скотину со двора сводить. Так что разумейте.
– У-у, ирод! – плюнул ему вслед Семейка Назарьев.
Смутно было на душе у мужиков. Жизнь горемычная
так их и била со всех сторон.
В последний день на господской ниве было особенно жарко.
Исай поглядывал на небо, наблюдал за пролетавшими птицами, и лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Еще ранним утром приметил он, что заря – багрово-крас-ная и дым стелется по земле. А ночью звезды были яркие, сильно мерцали. А теперь вот парит так, что дышать нечем.
Иванка, заметив, как потускнело лицо отца, встревожился.
– Что с тобой, батя?
– Опять что-то в грудях ломит… Да не в том беда, сынок. Боюсь, к вечеру гроза соберется. А жито вызрело…
– Ты бы отдохнул, батя. А гроза мимо села пройдет, – участливо проговорил Иванка.
– Скоро обед, сынок. Под телегой прилягу…
К вечеру, когда усталые мужики пришли в избы, подул ветер, вначале тихо и как-то исподволь, но затем все сильней и порывистей.
На село наползли черные тучи, закрыли полнеба. А ветер все набирал силу, кружил над селом, обрывал на деревьях зеленую листву и вместе с клубами пыли уносил ввысь.
На опустевшей улице стало совсем черно. Отдаленные громовые раскаты приближались к селу. А ветер становился все яростней и неистовей. С крыши Афониной избенки вырвало солому. Вскоре эта же участь постигла и другие избы.
Ураганный ветер вырывал с корнями цеплявшиеся за взгорье узловатые сосны и швырял их прямо в озеро.
Мужики с иконами выбегали во двор, истово крестили лбы, обходили избы с образом чудотворца.
Вдруг вблизи, на самой дороге, ослепительно вспыхнула молния, мощный удар грома потряс село, и хлынул ливень.