– Я вот все думаю, князь Андрей Андреевич, отчего на тебя так Шуйский взъелся? Ведь не с руки ему с тобой враждовать. За всех князей и родовитых бояр Шуйский цепко держится. Вспомни, как он противу покойного Ивана Васильевича козни свои плел. Всех князей подбивал, чтобы государя с престола выдворить. А на тебя всюду наушничал, наговаривал да сторонился. Отчего князь?

Телятевский откинулся в кресле. По его лицу пробежала тень. Он долго сидел молча, зажав в кулаке недопитую чарку с вином, а затем раздумчиво молвил:

– Угодил как-то мне Шуйский в капкан. ХитркЬщий зверь, но попался. Тогда бы ему не выбраться из него, да случай помог. Выскользнул, как гадюка, и с той поры жалить стал.

– Не пойму я тебя, князь. Загадками говоришь.

– Ты уж прости меня, Василий Федорович, но ответить на твой вопрос покуда не в силах. Придет время – все обскажу.

– Ну-ну, князь. Чужой язык не вывернешь, – обидчиво уколол Василий Федорович.

– Не серчай, князюшка. Давай-ка выпьем еще по чарочке да и на поля наведаемся. На мужиков глянуть надо. Нынче смерд не тот стал. В твоей вотчине все ли тихо?

– Куда там, князь. Бунтуют мужики. В одной деревеньке приказчика побили. Помрет теперь, поди. Другие в бега подались. Вот и еду смерда усмирять. Ох, и непутевое времечко.

– Доподлинно сказываешь, князь Василий. Мужика в крепкой узде держать надлежит. Царь Иван Васильевич обыкновенно говаривал, что народ сходен с его бородою: чем чаще стричь ее, тем гуще она будет расти.

– Вестимо так, князь Андрей. Пойдем, однако, на ниву. Погляжу твоих мужичков.

На другой день, утром, пахали страдники второе княжье поле. Новый загон был много тяжелее, каменистее. Лошади быстро уставали, выбивались из сил. Мужики отчаянно ругались, ходили злые.

Незадолго до обеда крестьянин Семейка Назарьев выпряг своего тощего поджарого мерина, освободил его от сохи и вывел на межу.

Утирая рукавом домотканой рубахи пот с прыщеватого лица, Семейка жалостливо смотрел на свою захудалую лошаденку и, чуть не плача, сказал:

– Не тянет Савраска, вконец замаялся.

Подскочил приказчик. Вчера вечером встречал он в хоромах князя, а спозаранку уже бегал по загону.

– Ты чегой-то, Семейка, не при деле? Все на борозде, а ты на межу выбрался. Негоже эдак, сердешный.

Зная, что от приказчика теперь так просто не отделаться, мужик взмолился:

– Помилуй, Егорыч. Задохся конь. Того гляди ноги протянет. А мне еще свои три десятины поднимать. Что хошь делай – невмоготу.

– Мокеюшка, подними-ка мужика с землицы. Вижу, до княжьего дела нет у него радения, – приказал своему телохранителю приказчик.

Мокей шагнул к пахарю, поднял его за ворот рубахи на ноги, притянул к себе и страшно ударил Семейку по лицу. Страдник грохнулся наземь. Изо рта хлынула кровь, обагряя белую, взмокшую от пота рубаху.

– Глянь, что делает паук мирской, – побледнев, выдавил из себя Исай, пахавший загон неподалеку. – Так и насмерть зашибить недолго.

– Пойду заступлюсь, батя, – оторвался от лошади Иванка.

Мокей, широко расставив ноги в зеленых ичигах, склонился над Семейкой и стегал его кнутом.

Молодой Болотников подбежал к Мокею и оттолкнул его от поверженного пахаря.

Детина вознегодовал. Его глаза вспыхнули злым огнем; широко отвел руку назад, взмахнул кнутом. Но Иванка успел перехватить его руку.

Мужики ахнули. Могутный детина, как ни старался, но пересилить сына крестьянского не мог.

А Иванка все давил и давил на волосатую кисть, покуда кнут не выпал из пальцев Мокея.

– Зело силен сей молодец. Кто таков?

Иванка повернулся и обмер: перед ним стоял сам князь – Андрей Андреевич Телятевский в легком малиновом кафтане.

Пахарь ответил с поклоном:

– Иванка Болотников, сын Исаев. Мокей неправедно Семейку забижает, князь.

Калистрат Егорыч повалился перед князем на колени и пояснил:

– Мокешка мужика маленько учил. Не хочет загон твой пахать, батюшка князь.

Семейка Назарьев с трудом поднялся с земли и, сплевывая кровь, проговорил:

– Второй день твою зеМлю пашу, государь. Завсегда на барщину хожу справно, а седни беда приключилась. Лошаденка захудалая, соху не тянет.