В первый же день после грозы приказчик зашел в амбар и ахнул: дождь просочился через крышу и подмочил зерно в двух ларях. Почитай, четей пять пропало. Добро еще князь не проведал!

Калистрат тут же приказал Мокею убрать из ларей сырое зерно и спрятать его подальше От строгого господского взора.

Приказчик подвел мужиков к амбару и ткнул перстом в сторону крыши.

– Подновить кровлю, сердешные, надо. Берите топоры и ступайте в лес.

«Вот торопыга. Отчего сразу про топоры не сказал», – недовольно покачал головой Афоня, возвращаясь в свою избенку.

Проходя мимо крепкой, срубленной в два яруса при-казчиковой избы, бобыль столкнулся с веснушчатой, розовощекой девкой в льняном сарафане. На крыльце размахивала руками и истошно кричала дородная высокая баба – супруга Калистрата.

– Чево, дуреха, встала! Лови касатушку мою. Мотри, сызнова сбежит любимица моя, а ей цены нет. Лови-и-и!

Девка метнулась за огненно-рыжей кошкой, споткнулась на дороге и шлепнулась в мутную лужу.

Баба еще пуще заголосила. Афоня усмехнулся и побрел дальше. Приказчикову супругу знали на селе придурковатой, недалекой. Любила баба поесть, поспать. Была лентяйкой, каких свет не видел. Жила с причудой: развела в своей горнице десятка полтора лохматых кошек, которые были ей дороже дитя родного. Калистрат поначалу бил неразумную бабу, потом плюнул, махнул на все ее затеи рукой и стал почивать в нижней горнице.

Афоня, раздумывая, брел по дороге, а потом смекнул: «Дунька-кошатница глуповата. Принесу ей своего кота и о грамотках сведаю».

В лесу Калистрат показал мужикам место, где можно вырубать сосну. Застучали топоры, со стоном западали на землю длинноствольные деревья, приминая под собой мшистые кочи и дикое лесное разнотравье. Тут же обрубали сучья, сосну рассекали на части, грузили на телеги и вывозили на гумно.

Калистрат суетился возле мужиков, торопил:

– Поспешайте, сердешные. Вечером бражкой угощу.

После полудня, сгрузив с телеги бревна, Иванку и Афоню позвал на гумно приказчик.

– Подсобите, ребятушки, кули с зерном в ларь перетащить.

Бобыль и Болотников вошли в амбар. Во всю длину сруба в два ряда протянулись наполненные золотистым зерном лари. Шмоток присвистнул.

– Мать честная! Хлебушка на всю вотчину хватит, а-яй!

«Вот где наши труды запрятаны. А князь последние крохи у селян забирает. Здесь и за три года мужикам хлеба не приесть. Вот они, боярские, неправды!»- с горечью подумал молодой страдник.

– Борзей, борзей, ребятушки. Чего встали? Ссыпайте кули.

Мужики пересыпали зерно в порожний ларь и сразу же приказчик заторопил их снова в лес, а сам проворно закрыл ворота на два висячих замка.

К вечеру, возвращаясь из леса и увидев, что приказчик остался с плотниками на княжьем гумне, Шмоток покинул Иванку и шустро засеменил к своей избенке.

Войдя в горницу, вытащил за хвост из-под печи кота, но тотчас отпустил и горестно завздыхал:

– Уж больно ты неказист, Василий. Телесами худ, ободран весь. Ох, уж нет в тебе боярского дородства. Экий срамной…

– Что с тобой приключилось, батюшка? – в недоуменье вопросила Агафья.

Шмоток не ответил, опустился на лавку, поскреб пятерней затылок, поднял перст над головой, лукаво блеснул глазами и вышмыгнул во двор.

– Спятил, знать, Афонюшка мой, – в испуге решила Агафья и выбежала вслед за супругом. Но того и след простыл.

Вскоре Афоня с мешком постучался в приказчикову избу. Спросил матушку Авдотью у появившейся в дверях дворовой девки.

– Занемогла наша матушка. Притомилась, в постельку слегла, – ответила девка.

– Сичас ее мигом выправлю. Поведай Авдотье, что я ей знатный гостинчик принес.

Девка кивнула и затопала по лесенке в светелку. Оставшись один, Афоня обшарил вороватым взглядом горницу, заглянул за печь, под лавки, но заветного сундучка не приметил.

«Неужто в княжьем терему грамотки запрятаны?» – сокрушенно подумал Шмоток.

– Велено ступать наверх, – сказала бобылю девка.

Шмоток открыл дверь и ошалело застыл на пороге,

забыв по обычаю сотворить крестное знамение. Афоню оглушил дикий кошачий вой. На полу сцепились две откормленные серые кошки, другие скакали по лавкам, выглядывали с печи, с полатей, носились друг за дружкой.

Авдотья преспокойно, скрестив пухлые руки на круглом животе, восседала в деревянном кресле, подложив под ноги пуховичок. Она в летнике голубого сукна, на голове плат малиновый. Глаза сонные, опухшие.

Баба зевнула, широко раскрыв рот, и тихо проронила:

– Помяни, осподи, царя Давида и всю кротость ево… Чего тебе, мужичок?

На столе чадит сальная свеча в железном шандале.

Афоня пришел в себя и глянул по сторонам. Екнуло сердце: в правом углу, под киотом с угодниками, стоял железный сундучок.