Площадь наводнили квасники, ягодники, молочники, пирожники, сбитенщики 86 … Все с лукошками, корзинками, кадками, мешками. Шустро снуют веселые коробейники. В густой толпе шныряют карманники, подвыпившие гулящие девки, сводни и нищие. К рундукам и лавкам жмутся слепые, калики перехожие, бахари 87 и гусельники.

– Чудная Москва! Ни пожар, ни крымцы – торгу не помеха, – воскликнул Афоня.

– В Москву теперь со всей Руси войско собирается, вот и шумят торговцы, – сказал Болотников.

– А ну раздайся, народ! – вдруг громко пронеслось от Зарядья.

Болотников и Шмоток посторонились. По Красной площади в Разбойный приказ стрельцы вели с десяток посадских. Шли слобожане в лаптях и рваных сермягах, бородатые, хмурые, с непокрытыми головами. Ноги – в колодках.

– За что взяли, родимые? – спросили в толпе.

– О пожаре на Сретенке толковали. Неспроста пламя заполыхало, братцы. По злому умыслу наши слободы выгорели, – угрюмо отозвался один из преступников.

– Ближнему боярину пожар на руку, – зло сверкнув глазами, поддержал колодника второй ремесленник.

– А ну, закрыть рты воровские! – прикрикнул на посадских рослый стрелец-пятидесятник в малиновом кафтане. – Дай дорогу!

– А ты не шуми, служилый. На свою бабу глотку дери! – крикнули в толпе.

– А он свою женку боярам па ржавый бердыш выменял!

– Поди, с пуда торговался!

– Знаю я его бабу, ребята. На Москве бердышей не хватит: женка его в ворота не пролазит.

Толпа захохотала.

– Но-но, на плаху захотели! – сердито погрозил кулаком пятидесятник.

Из толпы зароптали:

– Ты нас плахой не потчуй!

– Привыкли кровушку лить!

– Пошто слобожан схватили? Их вины нет. Борис Годунов пожар затеял, братцы, чтобы о царевиче Дмитрии на Москве забыли! – раздался дерзкий выкрик.

– Стой! – свирепо рявкнул пятидесятник. – Кто крамольное слово о царевом наместнике молвил?

– Ну, я молвил! Возьми попробуй! – горячо выкрикнул из толпы широкоплечий детина в кожаном запоне поверх темной рубахи и встряхнул над головой пудовым кузнечным молотом.

– Взять бунтовщика! – приказал пятидесятник.

Толпа сдвинулась.

– Уйди от греха, служилый!

– Кости переломаем!

Болотников, оказавшись рядом с дерзким мастеровым, поддавшись настроению взроптавшего посадского люда, громко воскликнул:

– Не робей, братцы! Их всего с десяток!

Отчаянная толпа надвинулась на стрельцов. Пятидесятник попятился назад, пробуравил крамольную толпу колючим взглядом и, качнувшись тучным телом, сквозь зубы выдавил:

– Освободи дорогу. В Кремль людишек веду.

Толпа неторопливо расступилась, сопровождая стрельцов.

– Вот так-то будет лучше, служилый!

– Неча зря шуметь!

– Проваливайте, покуда целы!

Стрельцы завернули за Лобное место и направились к Фроловским воротам. Выкрики смолкли. Пятидесятник решил сорвать злобу на идущем впереди его низкорослом посадском. Он грязно ругнулся и больно ударил колодника в лицо.

– Пошевеливайся, нищеброд!

Ремесленный пошатнулся, но на ногах устоял. Яро глянул на стрельца и молча сплюнул на землю кровавый сгусток.

Афоня Шмоток потянул Болотникова из толпы.

– Идем отсюда, Иванка. Заприметят тебя здесь истцы. В Разбойный с тобой угодишь.

– А ты чуешь, Афоня, какая силища в народе? Не зря мне Пахом Аверьянов всегда говорит, что перед миром любой ворог дрогнет, – высказал Болотников.

– Эгей, крещеные! Чего ищете? Может, чем помогу, – остановил страдников худощавый с плутоватыми глазами мужичонка в ситцевой рубахе. От него попахивало водкой и чесноком.

– Самопал, милок. И такой, чтобы за версту басур-мана бил, – ответил Афоня.

– Эка невидаль. Так и быть выручу. Кидай в шапку деньгу. Мигом наилучший самопал доставлю.

– Вначале товар кажи, милок.

– Будет товар. Давай, говорю, деньгу. Нутро горит… – нетерпеливо наступал на Шмотка верткий слобожанин.

Однако не успел он и договорить, как на него с шумной бранью навалились трое посадских. Скрутили веревкой, повалили наземь, под бока напинали.

Мужик пьяно забранился.