Помпоны, которые купила бабушка, может быть, и были хороши на детях пятьдесят лет тому назад, но сейчас, конечно, выглядели бы странно, по крайней мере, на таких больших ребятах. Уже не первый раз наша бабушка, которая не очень-то хорошо себе представляла нынешние вкусы и моды, покупала совсем не то, что нужно.

Но неужели же мои дорогие дети не сообразят, как им поступить?!

– Умираю! – сказала дочь и сделала глупое лицо.

– Валька! – сказала я, но было уже поздно.

– Вы что думаете, я стану это носить? – спросила она. – Пусть Павлик носит, если ему нравится.

Павлик смотрел угрюмо и наливался краской.

– Я не грудной младенец, – сказал он.

Некоторое время бабушка стояла, всё так же высоко в руках держа шапки, розовую и голубую, а потом опустила руки – сразу стало видно, что они дрожат, – и вышла из комнаты.

– Вы с ума сошли! – зашипела я, так чтобы бабушка нас не слышала. – Сейчас же пойдите к ней, извинитесь за грубость и скажите спасибо!

– А что, разве мы опять должны говорить неправду? – громко и не стесняясь заявила дочь. – Если мы сейчас ей не скажем, завтра она что-нибудь другое, ещё хуже купит.

– Зачем и покупать, если не умеешь, – вставил сын.

Они думали только о шапках! Только о шапках и о собственном удовольствии! А о том, каково-то сейчас нашей бабушке, они совершенно не думали!

А ведь мы им в своё время всё объяснили – помните историю с грибным пирожком? Они прекрасно знали, как в подобных случаях поступают. Отлично знали!

Тут мне показалось, что тихо открылась и закрылась входная дверь.

– Ральф! – позвала я в тревоге.

Ральф кинулся в переднюю, вернулся, и по его отчаянным глазам я поняла, что бабушка ушла из дома.

– Негодяи! – закричала я детям. – Она ушла из-за вас!

– Ей же ни в коем случае нельзя выходить одной ночью на улицу! – воскликнул вдруг Ральф, и это был первый случай, когда он заговорил дома человеческим языком.

Оттого, что он заговорил, я ещё больше испугалась.

– Не смейте выходить! – приказала я детям, бросаясь в переднюю.

– Мы с тобой! – отчаянно взмолились они.

– Не смейте! – ещё громче приказала я.

Уж очень они были мне тогда противны.

Но как раз в эту минуту снова заело замок, и я никак не могла с ним справиться. Ральф стонал и метался, я трясла дверь, силясь повернуть ручку, и думала, что сойду с ума. Наконец замок вдруг щёлкнул легко и повернулся как масленый, – мы выбежали на улицу.

Здесь было тихо и пусто. Тишина показалась страшной. Ральф кинулся направо – ведь он же по запаху находит след, – я за ним.

В эту минуту с забора мягко спрыгнуло что-то – это был кот Васька, который помчался впереди меня, задрав хвост.

– Он идёт следом, – успел шепнуть мне кот, и я поняла, что он говорит про бабушкиного врага.

К этому времени наш город уже спал, и прохожие попадались редко. Я поняла, что бабушка решила идти ночевать к своей подруге – хирургической сестре, и, признаться, от этого испугалась ещё больше: там начинались тёмные переулки и был один совсем скверный пустырь. Только бы успеть до пустыря!

Вот как всё это тогда выглядело. Где-то тускло освещённой улицей шла наша бабушка. Я не видела её, но мне нетрудно было её себе представить. Она была у нас молодец, но шаг её был уже неверный, и стала она немного сутулиться. Она шла и ничего не подозревала.

За нею, держась в тени заборов, следовал бандит. Он, конечно, тоже знал про тёмные переулки и про пустырь, рассчитывая подойти к бабушке именно там. Как всегда, он был пьян, и в голове его, как всегда, было мутно, но, к сожалению, он твёрдо держался на ногах.

Бабушка уже шла в конце улицы, а в начале её летел Ральф. За ним меховыми прыжками нёсся Васька. Поотстав от них, бежала я (хорошо, что я была в кедах, а не на каблуках!). За мной на порядочном расстоянии – они боялись меня догнать – бежали мои дети, которые ничего не понимали.

Мы пролетели улицу и свернули в переулок. Наконец я увидела бабушку – она как раз выходила на пустырь и быстро обернулась, услышав, что сзади кто-то идёт. До сих пор, занятая своей обидой, она ничего не видела и не слыхала.