Шрифт:
А потому, что у всех троих в голове одно, и то же: отжил.
Но постойте, как же отжил?! Вот он сидит — живой.
Так ведь «отжил» на их языке означает: перестал быть полезен. Перед нами не что иное, как та самая пресловутая теория «винтика» (только в ее семейной трансформации), которая была стократ отвергнута и осмеяна и вот, оказывается, выжила и все еще гнездится в головах. Работал этот бедный полезный винтик, крутился в какой-то системе, общественной или родственной, старался — и с ним считались, а как стерлась нарезка... Тем, в частности, и опасна эта «теория», что родит из себя подлую идею утиля, отработанного и никому уже не нужного человеческого материала.
Потому дед и не ропщет, что тоже считает себя отработанным и оттого потерявшим право голоса даже в решении собственной судьбы. Не сам он едет, его, как ребенка, везут в неизвестность, которой он, как ребенок, боится. Да и в самом деле, по их сытым тупым физиономиям видно, не привезут они к деду его Мишку, не привезут и сами не приедут. Не понимают они, как их Мишке нужен его дед. Сосуществование в семье разных возрастов, цветущих и угасающих (уходящих), превращает семью в замечательную школу жизни, где есть множество возможностей — именно по отношению к старикам — развивать в детях способность к сочувствию, умение заботиться о ком-то, чувство ответственности, все то, без чего нормальный человек существовать не может. И то, что сын и невестка сделали с дедом, ударит прежде всего по Мишке.
Да и дома, дома должны умирать наши старики, на руках у своих детей.
Когда ма т ь лежит на смертном ложе,
Дочь хладеющие руки греет,
Сыновья стоят у изголовья —
А чужих не велено пускать.
Чем дольше живешь, тем яснее становится, что процесс жизни требует умения жить (не путать, разумеется, с обывательским умением жить, то есть всячески приобретать и устраиваться). Умение жить — это умение построить прочный мир человеческих отношений, а это дело тонкое, требующее предвидения, искусства и знаний. Вот почему нас не может не интересовать опыт предшествующих поколений. Не из одного праздного любопытства так жадно читаем мы страницы мемуаров, воспоминаний и дневников, нам важно понять, как эти люди решали свои житейские дела, как справлялись с заботами, как строили свои любовные, семейные, дружеские отношения. Любопытен в этом отношении жизненный опыт Пушкина, особенно ввиду магнетического характера его личного обаяния. Литературный и биографический материал позволяет нам представить себе, как Пушкин строил свой Дом.
В молодости он, как известно, был влюбчив, непостоянен, его многочисленные любовные истории приносили женщинам далеко не одну радость (к тому же такое было время, когда общество даже любовалось молодыми повесами). Но этот юный Пушкин никак не должен от нас заслонять другого, зрелого, обладавшего высоким чувством ответственности перед жизнью и людьми.
Период жениховства совпадает со знаменитой
Болдинской осенью, порой невиданного творческого взлета. Она изучена по дням, чуть ли не но минутам, эта осень, пушкинисты вслушались в интонацию каждой строки, а нам интересно было бы снова просмотреть эти дни, на этот раз с точки зрения предстоящего Пушкину жизненного перелома — женитьбы.
Итак, осень 1830 года. На улице ясный сентябрь, а в душе поэта почему-то «мчатся тучи, вьются тучи», и в мутной мгле с воем носятся, кружатся бесы. Пушкин написал «Бесов» 7 сентября, а на следующий день — знаменитую элегию «Безумных лет угасшее веселье...» — уже впрямую о собственной судьбе.
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино — печаль минувших дней
В моей душе чем стар ш е, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море.
«Мой путь уныл», а в будущем только «труд и горе» — так пишет счастливый жених накануне свадьбы. Счастливый, стало быть, в кавычках? Именно так потом и скажут иные биографы, а в те дни друзья даже подозревали, будто он был бы рад уклониться от этой женитьбы — против чего сам Пушкин бурно протестовал. Но для нас сейчас самое главное в том, что Бол дин о 1830 года — это подведение жизненных итогов, великая перестройка судьбы, энергичная духовная подготовка к будущему.
Пушкин очень ждет его — и боится. И готовится к нему с серьезностью ответственного человека.
Сперва — прощание с прошлым. Он перебирает, пересматривает прошлую жизнь и как бы от нее отрекается. Тема раскаяния и раньше с необыкновенной силой звучала в пушкинской поэзии, теперь для нее существует еще один непосредственный повод. Его холостяцкие похождения, умноженные к тому же стоустой молвой, теперь аукаются ему тревогой. Встревожена не только теща, но и сама Наталья Николаевна: юная невеста в сомнениях, в недоверии, и у нее, увы, есть к тому основания:
Прилежно в памяти храня Измен печальные преданья, Ты без участья и вниманья Уныло слушаешь меня... Кляну коварные старанья Преступной юности моей...
Итак, в ходе душевной работы болдинского периода первое дело — прощание с прошлым, с умершими Любовями. Но есть где-то его живая любовь, с ней он прощается с глубокой трагической печалью. Мы не знаем, кто была эта женщина, нам важно, что в преддверии женитьбы он простился и с ней. Привожу полностью это поразительное прощальное письмо.
В последний раз твой образ милый Дерзаю мысленно ласкать, Будить мечту сердечной силой И с негой робкой и унылой Твою любовь воспоминать.
Бегут меняясь наши лета, Меняя все, меняя нас, Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас.