— А ты говоришь, девочки. Вот он где, сервис, — горько усмехнулся Петрович. Вырулил на трассу и нажал на педаль. — Да за пятьсот рублей они тебе что хошь… Кого хошь…

Казалось бы, откуда взяться эмоциям — для него это была многолетняя данность, но из-за пассажира на всё смотрел свежим глазом и временами, вот как сейчас, с трудом давил злость. Чего ради, спрашивается, он тогда гнил в Афгане, болел гепатитом, валялся под капельницами с развороченным лёгким? Чтобы гуляла и жировала всякая мразь?.. Ведь мог же тогда закосить, отвертеться, дать в лапу… не стал. Потому что ещё верил в добрые сказки и никак не желал принимать реальность, где нормой было предательство, беззаконие и ложь. А ведь если верить историкам (Петрович любил в дороге ставить аудиокниги), это тянулось чуть не со времён царства Урарту. Неужто не кончится никогда?..

— Ничего, ты погоди, — словно отвечая его мыслям, вдруг сказал пассажир, и его ноздри свирепо раздулись. — Недолго им осталось. Пожалеют ещё.

Петрович едва не вздрогнул, но потом сообразил, что имел в виду тёзка. Есть, мол, порох в пороховницах, есть на Руси горячие сердца, холодные головы и чистые руки…

Только Петрович в сказки уже не верил. Он предпочитал добросовестно делать то, что умел лучше всего: чутко держал руль, ведя нагруженный «Глобик», правда, двигаться вперёд становилось все труднее — чем дальше от Москвы, тем хуже становилась дорога. Временами фуры, разъезжаясь, тяжело колыхались по обочине. Одно хорошо: цветомузыка в небе всё разгоралась, превращая ночь в день. Другое дело, что радужная фантасмагория казалась необъяснимо зловещей.

Наконец Петрович и без тахографа почувствовал — на сегодня с него хватит, пора останавливаться на отдых.

— Ну что, Андрей Владимирович, скоро будет парковка, — покосился он на пассажира. — Если что… в общем, с девочками.

Самому ему было не до баб, и даже не из-за почти восемнадцати часов за рулём. Петрович, что в наше время редко встречается, любил жену, считал её лучшей на свете женщиной и приключений на стороне не искал. Какие девочки — скорее позвонить бы в Москву…

— О-о, — начал было пассажир, но не договорил — в рюкзачке, лежавшем у него под ногами, что-то громко пискнуло. Словно наступили на крысу. — Чёрт… — Он проворно выхватил планшетку, просмотрел сообщение и как-то сразу переменился. Напускное благодушие исчезло с его лица, словно с морды волка сорвали овечью маску. — Тормози! — рявкнул он и ожёг Петровича командирским взглядом. — Живо на обочину, ну!

Дело, как вскоре выяснилось, оказалось государственной важности.

— Слушай внимательно, говорю только раз, — сказал с нажимом пассажир, когда машина остановилась. — С этого момента ты безоговорочно выполняешь все мои приказы. Для начала давай живо разворачивайся. Мы возвращаемся в Москву.

— А груз как же? — оторопел Петрович. — Дай я хоть начальству позвоню. А то ведь…

Тут оказалось, что в рюкзачке прятался не только компьютер, но и пистолет. Ствол у лубянского деятеля оказался что надо. Не какой-нибудь допотопный «Макаров» — компактный ПСМ. [8]

— Я сказал, живо! — прошипел пассажир. — Рот закрыл, бандуру развернул и в темпе поехал!

Сразу чувствовалось — он не шутил. А ещё, что Петрович для него был навозный червь, грязь из-под ногтей, муха на стенке сортира. Не собрат по стране и жизни, а питательная среда, быдло, причём потенциально враждебное. Семьдесят лет назад такие сидели в заград-отрядах, уверенные, что без пулемёта за спиной наш солдат за родину сражаться не будет.

— Ладно, гражданин начальник, возвращаемся… — Петрович кивнул, плавно съехал на обочину и стал искать место для разворота.

В конце концов, что ни делается, всё к лучшему. В Москву, где, похоже, творилось неисповедимое, уж точно лучше ехать в компании чекиста. Вдобавок на фуре установлена аппаратура GPS, показывающая скорость и пройденный маршрут, — Ося Яковлевич вскоре увидит, что они повернули, и позвонит сам.

Действительно плохо было только одно. Ощутимо наваливалась усталость, ещё немного, и как бы не заснуть за рулём.

Стоило только представить возможную потерю бдительности на скорости, которую «гражданин начальник» небось примется из них с «Глобиком» выжимать, как мчавшийся впереди навороченный «Лексус» вдруг завилял по дороге, перевалил через кювет и на порядочной скорости врезался в столб. Хлёсткий жестяной удар отдался в ушах звуком беды, облаком взметнулся шипящий пар… и медленно, словно подстреленный, обрывая провода, начал падать столб.

Петрович отреагировал мгновенно: на автомате, ни о чём ещё не подумав, стал тормозить. И тут же услышал справа рык, подкреплённый тычком ствола в рёбра:

— Вперёд! Пошёл!

— Ох, — сгорбился от удара Петрович, покосился на ствол и, делать нечего, надавил ногой на газ. — Там же люди! Может, кто ещё жив…

Про себя он как раз пересматривал свои давешние соображения о полезности в машине чекиста. Нет уж, такого пассажира в Москву лучше не брать. Горячку пороть ни к чему, но погодя надо будет познакомить его с экстренным торможением, благо тот сидит, не пристегнувшись. Лобовое стекло у «Глобика» крепкое, сделанное на совесть. На подходящем участке наберём скорость, выберем место… И командирская пукалка не поможет.

— Ты о себе лучше подумай, гуманист. — Пассажир рассмеялся отрывисто и зло. — Как бы самому…

Он не договорил. Мягко, так и не выпустив пистолета, откинулся на спинку сиденья. Глаза его закрылись, ноги безвольно вытянулись, подбородок отвалился… Казалось, его сморил сон. Только Петрович слишком хорошо умел отличать живых от мёртвых. Афган научил.

— Спасибо, Боженька, — тихо проговорил он и начал прижиматься к обочине. — Не дал лишнего греха взять на душу…

Остановился он не из-за смерти пассажира (слишком чести много), в основном чтобы сообщить по рации об аварии и заодно позвонить Осе Яковлевичу, чтобы был в курсе. Однако в канале царила гробовая тишина.