Толпа замерла в оцепенении. Никто не мог проронить ни слова.

– Встань, Зубейда!
– кричала Шахзода, подходя к помосту - Подойди ко мне! Пусть люди сравнят нас и скажут, кто из нас красивее!

Она остановилась около помоста, протянула руку и сдёрнула саван. И вдруг упала на спину и забилась на земле в конвульсиях.

– Прости, Зубейда! Ты умерла невинной, а я погрязла в грехах!.. Убейте меня! Это я виновата, что из-за меня умерла эта девушка!

– Она, кажется, сошла с ума от горя, - сказал кто-то в толпе.

Слуги подняли Шахзоду с земли и унесли в дом.

Ждали полицию.

Под руки привели Рисолат и Ахмад-ахуна. Мать рухнула возле мёртвой дочери и замерла неподвижно. Отец, встав на колени, начал молиться, блуждая полубезумным своим взором по лицам стоявших вокруг людей.

Неожиданно толпа расступилась - к помосту подходили Буранбай и Хамза.

В лице Буранбая не было ни кровинки - оно было такое же белое, как саван. Руки его дрожали... Хамза же, наоборот, был необыкновенно спокоен. Только чёрные круги у него под глазами делались всё больше и больше.

Он несколько минут молча смотрел на Зубейду, потом отвернулся и пошёл к калитке. И вдруг рванулся и побежал.

...Куда и сколько он бежал, Хамза не помнил. Он увидел себя несколько часов спустя сидящим на земле под стеной высокого каменного здания.

Это была мечеть.

Хамза долго смотрел на минарет. С его карниза отделился сначала один кирпич, потом второй, третий, четвёртый... Но они не падали вниз, а улетали куда-то в сторону и вверх, парили в воздухе.

Мечеть разрушалась на глазах. Минарет наклонился вправо, влево, назад, вперёд и медленно начал падать на Хамзу.

Хамза закрыл глаза и потерял сознание...

...Когда он опять открыл глаза, уже смеркалось. Кто-то трогал его за плечо.

Это был Степан Соколов.

– Давай, браток, вставай, - сказал Степан, - чего ты тут сидишь? Целый день тебя по всему городу ищем...

Хамза молча смотрел на него. Молча и безразлично, не проявляя никакого интереса к его словам.

Соколов сел рядом.

– Горе большое, я понимаю. Но ведь не вернёшь её... Чего ж тогда о прошлом убиваться?

Хамза, сложив ладони, начал молиться.

– Это нужно, - согласился Степан, - с богом поговоришь, оно, глядишь, и полегчает...

– Нет бога, - громко сказал Хамза.

– Как так нету? Кому же ты тогда молишься?

– Зубейде. Она теперь мой бог.

Соколов озадаченно посмотрел на Хамзу.

– Ты вот что, браток... Легче на поворотах. А то так и мозгами недолго повредиться.

– Нет бога, - сказал Хамза, - он не пришёл помочь.

– Дело это непростое, - почесал Степан в затылке, - но если считаешь, что нету, то пускай пока так и будет.

– Нет бога. Есть Зубейда. Она не умерла. Она теперь всегда во мне, всегда со мной. Одной ей теперь буду всю жизнь молиться.

– Домой-то пойдёшь? Отец с матерью с ног сбились. И ребята тебя дожидаются, Умар с Буранбаем...

– Пойдём, - сказал Хамза, вставая.

В тумане.

Люди, деревья, дома, улицы, лица...

Всё размыто, размазано, несоединимо... Всё качается, всё колышется - водоросли между землёй и небом... Пятна, неопределённость... Всё белесо, молочно...

Кто-то плачет в тумане...

Смеётся.

Белая пелена, белая жизнь, белый мир - красные слезы...

Зелёный смех...

Белое небо упало на серую землю... Всё тонет в молочном тумане...

Очертания, контуры, облики...

Где-то зыбко мелькают огни... Кружатся, плавают, прыгают...

Хороводы огней... Вереницы оранжевых точек... Караваны костров...

Потухли.

Что-то кончилось, не начавшись...

Дым расползается в разные стороны. Мир затянут дымом. Без запаха...

Кого жгут? За что?

Всё туманно, расплывчато... Как называется время — зима? весна? осень?.. Где лето?

Смерть поднимается над горизонтом. Косматый багровый шар.

Зло взошло. Ослепительно, выпукло. Зло сияет над миром.