Властислав успокаивающе провел ладонью по шее Огника, шепнул ему «Будь смирный!» – и поспешил вдогонку за Скальской. Здешним слугам он доверял.

Панну Ядвигу он нагнал уже у самых дверей. За ними была лестница, поднимавшаяся в верхнее жилье. Ядвига шла чуть впереди, придерживая свободной рукой подол длинного платья.

– Что с ним? – выдохнул пан Властислав. Ядвига не стала переспрашивать – с кем?

– Он тяжело ранен. Ему отсекли руку и потоптали конями.

Широкие плечи пана Властислава передернуло под косматой гуней. Таким голосом она могла сказать: «Он уехал на охоту, вернется к ужину».

Не дело молодым девушкам таким голосом говорить о битвах и увечьях, тем паче, что это увечья отца. И еще…

– А старший брат панны, Прибывой…

– Он убит, – с тем же неживым спокойствием уронила Ядвига.

Пан Властислав снова замолк, а потом глухо спросил – и в голосе была смерть:

– Кто?

Голос застрял в пересохшей глотке, как непослушный клинок в тесных ножнах.

И Ядвига Скальская ответила:

– Люди круля.

– Что?! – одним шагом пан Властислав обогнал Ядвигу и заступил ей путь, только гуня взлетела беркучьим крылом.

– Панна Ядвига! Если бы кто другой…

– Пан воевода не верит мне? – тихо спросила она, глядя в яростные глаза воеводы.

И воевода отвел взгляд, отступил, освобождая дорогу. Глухо произнес, комкая ворот свиты:

– Расскажите…

– Хорошо, – тем же голосом проговорила Ядвига. – Отец тоже просил рассказать вам все, как было…

Все случилось в Святую ночь, ночь на Купалу. Кметы из окрестных сел собрались на праздник в урочище Немежа. Люд столпился у загодя возведенного кметами кресива, похожего на деревянные ворота с втиснутым меж порогом и притолокой третьим, обточенным сверху и снизу, опоясанным веревкой столбом. В том кресиве, по обычаю, вытирали огонь скальский хозяин со своим старшим сыном. Все были здесь – мужчины, женщины, дети. Даже дряхлые старцы выбрались из халуп – погреть кости у святого костра, вспомнить молодость. Все были в новом, чистом, нарядном, на русых волосах зеленели венки. Прямо на траве разостлали белые скатерти, а на них расставили деревянную да глиняную посуду с питьем и снедью.

Только оружия не было здесь: свята Купальская ночь, ночь мира и любви. Сам Световит в эту ночь оставляет тяжелый меч и смертоносный лук. В венке из невянущих цветов, на белом скакуне спускается он на землю, и оттого светла эта ночь.

И уже завертелось бревно, перехлестнутое веревкой, что сжимали в руках Скальские. Тихо было – рождался Святой Огонь, земной брат Световита. Никто не оглянулся на конский топот, надвигавшийся со стороны дороги, все взгляды были прикованы к кресиву. Кто и услышал, подумал – проезжие люди спешат примкнуть к празднеству.

– Стойте! – прогремел над примолкшей толпой голос. – Именем круля Мечислава – остановитесь!

Услышав имя круля и моравский выговор, на голос начали поворачиваться.

Их было дюжины две черноусых, кареглазых кольчужников – мораваков в клепаных шеломах, с мечами и чеканами у поясов, со знаменитыми моравскими луками у седел.

И на их щитах и впрямь раскинул крылья Пястов белый орел.

И еще – рядом с предводителем сидел на мышастом мерине человек в черном балахоне и черном же куколе. На груди у него медно поблескивал крест с изображением Распятого.

Пан Скальский остановился и хмуро поглядел на пришельцев. Уже то, что они явились в Святую ночь при оружии и доспехах, было неслыханным поношением извечных обычаев. А уж приволочь с собой слугу Мертвеца… В другом месте, в другое время Збигнев Скальский просто плюнул бы под копыта коня вожака, – если не в лицо всаднику.

– Моравак, – тяжко сказал он. – Я слыхал, в твоей земле позабыли честь и обычаи предков. Но здесь Польша, а не Морава. Посему либо убери прочь свое железо, если хочешь остаться с нами, либо убирайся сам и не оскверняй воздух Святой ночи своим дыханием.

– Я привез вам волю круля! – крикнул моравак. Он видел, что люди расступаются прочь от его дружины. Не от страха, от гадливого нежелания даже стоять рядом с нечестивцами. И в голосе его звенела нешуточная злость.

– Воля круля подождет утра. Сегодня Святая ночь, или на Мораве и ее позабыли?

– Нет, ты выслушаешь ее! И немедля! – моравак встал в стременах и заревел: – Люди! Просветившись светом истинной веры, круль Мечислав повелевает! Отныне и навеки прекратить беззаконные беснования Купальской ночи! Не зажигать огня, кощунственно именуемого святым; и не творить у него поганских игрищ!