Шрифт:
Только когда в дружинном дому не стало слышно ни одного звука, кроме дыхания спящих, великий князь Святослав заговорил:
– Дядька… я знаю, тебе что вступило в седую башку – Перун разве переспорит. И то скорее булавой по темени. Но хоть объясни – зачем?!
Дядька в ответ не шевельнул ни складчатыми тяжелыми веками, ни морщинкой из множества на схожем с вешней пашней лице. Он молчал так долго и так равнодушно, что государь решил, будто ответа уже не услышит. Да и слышал ли старик вопрос, не заснул ли, сидя и с открытыми глазами? Но Ясмунд всё же подал голос. Точно так же глядя перед собою, словно князя в гридне и не было.
– Есть три объяснения. Сам выберешь.
На несколько ударов сердца в темной гридне снова воцарилось молчание.
– Ты отправляешься в поход. В великий поход. И тебе сейчас меньше всего нужен рядом старик, у которого всё на ходу скрипит и из задницы сыплется песок. Ничего похожего на дряхлость и немочь рядом попросту не должно быть.
– Не могу понять, чем от этого ответа воняет, Итилем или Царь-городом, – потёр лоб великий князь, – но воняет точно.
– Этот ответ тебе не понравился, – без вопроса в голосе выговорил дядька.
– Догадливый ты… – проворчал Святослав. Белый ус Ясмунда шевельнулся, но в глазах не появилось и отсвета улыбки.
– Дальше. Вот пошёл бы я в поход. И?.. ты бы разрывался между делами похода и заботой о старом хрыче. А если б я не удержался – а я не удержался бы – и полез в драку, и там меня б пристукнули – а нынче это не так уж сложно, вон, от вятича палкой по скуле поймал, срамота… так вот. Ты от этого или загорюешь, или разъяришься. И от этого для похода не будет ничего хорошего.
– Так. Это – варяжский ответ… а третий чей будет?
– Мой, – коротко отозвался Ясмунд. – Ко мне мать приходила.
Великий князь молчал.
– Я никогда её во сне не видел, понимаешь? Помнить – помнил. А во сне… я тогда на могилу к ней ходил. Всё ждал – явится. И я скажу ей… что сказать не успел. Не являлась. Ни тогда, ни после. Семьдесят лет. Я даже на могиле её с тех пор не был.
Князь помолчал ещё несколько ударов сердца, потом встал и молча пошёл к дверям гридни.
Проводы Ясмунда состоялись на следующий же день.
В лесных городках вятичей тоже, говорят, бывало такое. Когда мужчина понимал, что слишком стар, чтоб сражаться. Он переодевался в чистое, прощался с остальными жителями городца – и старший сын на санях, летом ли, зимою, вывозил старика в лес и оставлял там – с санями. При Мечеславе ни разу этого не было, ни в Ижеславле, ни в Хотигоще – не так уж часто лесные воины доживали до таких лет. А вот сани в лесу он однажды видел. Пустые. Тогда ему и рассказали про старый обычай.
– А куда… куда он ушёл? – спросил отрок Мечша – дело было ещё до посвящения, – устав вертеть головою в поисках хоть каких-то следов пребывания старика.
– В Дедославль, верно, – пожал плечами бывший тогда с ним Истома. – К капищу.
– Это ж… это ж как далеко! – захлопал глазами Мечша. Знал бы он, как далеко занесут его воинские дороги – так далеко, что и расстояния между родным городцом и Дедославлем почти что и нет. – Он же… он же не дойти мог!
Истома задумался на время, а потом ответил:
– Знаешь, Мечша… иногда знать, что идёшь верной дорогой, важнее, чем знать, дойдёшь или не дойдёшь.
На самом деле, как сказал потом вождь Кромегость, этот обряд – ещё одно посвящение. Второе, после того, что проходят отроки, становясь мужами [30] .
Ясмунд вышел на середину полного людьми двора. Там его ждали сани – новые, только что от мастера. Был одноглазый наставник великого князя в колпаке, в плаще поверх светло-серого, почти белого кожуха. В руках держал посох. Неторопливо поклонился на четыре стороны. Предслава на крыльце закрывала рот углом платка. Мечеслав Дружина чувствовал, что слёзы обжигают мёрзнущие щёки и застывают на лету.
30
Именно таков, на мой взгляд, смысл легенд про обычай убивать стариков, существовавший-де в глубокой древности, которые изучала, увы, понимая их чересчур буквально, Н.Н. Велецкая.
Даже для него, хотя Ясмунда вятич знал – с весны, одноглазый старик успел стать частью его мира. Важной частью. А кем сын Ольга Вещего был для витязей из дружины князя Святослава?
Кем он был для самого великого князя?
За оглобли саней взялись сам великий князь и Икмор. Вуегаст оставался в Киеве.
Лицо весельчака Икмора было белым и застывшим. Будто из снега слеплено.
Ясмунд молча уселся на сани. Сын и воспитанник даже не обернулись на него, видимо, дождавшись, пока щедро наваленные в сани шкуры перестанут шуршать под устраивающимся стариком, стронулись с места. Под печальные песни сани двинулись вперёд. Скрипел снег.