– Во, дело! – обрадовался Вольгость. – Айда со мной, вятич!

Всё же великий волхв был тот, кто измыслил рядиться в личины. Когда твоё лицо спрятано за резной или кожаной харей, заботам, тревогам, недобрым мыслям труднее отыскать тебя. Вскоре Мечеславу Дружине стало легко и весело. Словно это другой человек привёз из полюдья на загривке печаль расставания с Ясмундом, боль – из-за того, что в Дебрянске не повернул на восход, заботу о Стриге и тягостные раздумья, когда же придёт срок хазарскому походу, походу, в котором он избудет вину перед Бажерой…

Освободит. Или отомстит.

Или просто погибнет, пытаясь.

И уж точно сделает всё, чтоб ни одна девушка больше не разделила участь любимой.

Или участь Стриги.

Или участь неведомой женщины из племени черноусого торговца – Мечеслав прикоснулся к висящему на поясе ножу.

Иные заботы всё же не желали отступать…

Хотя – долг это от Богов, а не от духов. А от Бессмертных ни за какою личиной не спрячешься.

– На Гору, на Гору ступай! Тут князя нет!

Через весёлую суматоху навстречу Мечеславу двигались трое людей в странно знакомой одежде, настолько чужой Киеву, что в первые мгновения тоже показались ряжеными. Им-то, в ответ на не слышанный Мечеславом вопрос, и крикнул про Гору и князя неведомый киевлянин.

Стоящий впереди снял рукавицу, потёр серое лицо – такое бывает у человека, валящегося с ног после многодневного, почти бессонного пути.

На пальцах блеснули перстни.

Перстни со знакомым узором.

Этих людей не могло быть на киевском Подоле – и всё же они тут были.

– Эй, – сказал Мечеслав, подходя, будто во сне, к стоящему впереди взрослому бойцу, с чеканом, свисающим с пояса в ременной петле. – Эй, у тебя на портах грязь…

Человек в волчьем колпаке нагнулся к чистым штанинам – и замер.

– Чего кланяешься, я тебе не князь! Крут! Крут из Хотегощи?!

Воин отшагнул, распахнув глаза, даже руку положил на чекан. Мечеслав сообразил, что с его земляком сейчас говорит страховидная деревянная личина, да ещё называет по имени – там, где он не больше ждал встретить знакомцев, чем Мечеслав – встретить его самого.

Он сорвал резную харю.

– Ну, Крут! Это ж я, Мечш… тьфу, Мечеслав! Узнаёшь?!

В первый миг лицо земляка стало даже ещё более испуганным.

– Ты?! Ты – живой?

– Да какой ещё-то, ясно, живой!

– А все думали – сгинул… – Крут настороженно хлопнул глазами – и вдруг улыбнулся. Настолько радостной улыбкой, какая только уместилась на его узком, тёмном от усталости лице.

– Ты князя ищешь?

– Да! – спохватился Крут. – Да, Мечеслав! Ты знаешь, где здесь эта… Гора?

– Идём, – Мечеслав Дружина чуть не ухватил невесть откуда взявшегося земляка за рукав и не поволок его за собою. – Я тебя к нему в терем проведу. А ты-то здесь какими судьбами?

– По воле великого вече, Мечеслав, – хрипло ответил Крут. – Прости… больше – не могу… сперва – князю…

Поглядев в лицо земляку, сын вождя Ижеслава не стал его больше расспрашивать ни о чём.

Князя они нашли во дворе терема за беседой с Синко Биричем.

При виде решительно идущего к ним дружинника, под правой подмышкой зажавшего деревянную личину, а второй рукою поддерживающего под локоть человека в нездешней одежде, великий князь приподнял светлые брови, а Синко почтительно и мягко отшагнул в сторону. Остальные вятичи остановились на почтительном отдалении.

– Ты ли Святослав, сын Игоря, Сына Сокола, и великий князь Руси? – выговорил Крут.

– Это я, вятич, – государь кивнул высокой меховой шапкой. – Зачем ты искал меня?

Вместо ответа Крут полез за пазуху и вытащил из-за неё длинный ремень, низку деревянных бирок. На каждой был вырезан знак вятичского рода. По знаку Святослава Синко с обычной своей кошачьей плавностью приблизился и взял в руки связку бирок.

– Великое вече земли вятичей зовёт тебя, князь… – голос Крута от безмерной усталости звучал каким-то нечеловеческим. Глаза, вокруг которых залегли глубокие тёмно-серые тени, казались огромными. – Мы… мы поднялись на хазар. Побили мытарей. Убили посадника. Сожгли Казарь. Вече зовёт тебя. Помоги. Нам… нам больше не на кого…