— Мэдисон! Его весь месяц показывают по «Эстраде». Хочешь, чтобы я тебя поучила?

— Леди, — я взял ее за руку, — это я собираюсь поучить вас.

Детки увидели, что мы выходим на площадку, и освободили нам место, хлопая в ладоши и крича: «Так держать, мистер А!» и «Покажите ему, как это делается, миз Данхилл!» Сейди рассмеялась и поправила резинку на конском хвосте. Щеки горели румянцем, превращавшим ее в красавицу. Она отошла на каблуках, хлопая в ладоши и тряся плечами, как и другие девушки, потом двинулась в мои объятия, подняв голову и глядя мне в глаза. Я порадовался, что мне для этого хватает роста. Мы закружились, как жених и невеста на свадебном торте, потом разошлись. Я низко наклонился и повернулся на пальцах ног, вытянув руки перед собой, совсем как Эл Джолсон, поющий «Маму». Последовали новые аплодисменты и пронзительные вопли девушек. Я не выпендривался (ладно, может, самую малость). Просто мне нравилось танцевать. И давно уже не доводилось.

Песня закончилась. Рычащий сакс растворялся в рок-н-ролльном небытии, которое нашему юному диджею нравилось называть кладбищем бороздок, и мы уже уходили с танцплощадки.

— Господи, как же весело. — Сейди сжала мою руку. — С тобой весело.

Прежде чем я успел ответить, по громкой связи загремел голос Дональда:

— В честь присматривающих за нами, которые действительно умеют танцевать — впервые в истории нашей школы, — послание из прошлого, покинувшее хит-парады, но не наши сердца, то золото, что по-прежнему блестит, жемчужина из коллекции моего отца, который не знает, что я привез ее с собой, и если кто-нибудь из вас скажет ему, мне кранты. Врубайтесь, нынешние рокеры, так играли, когда мистер А и миз Ди учились в старшей школе!

Они все повернулись к нам, и… что ж…

Вы знаете, каково это, когда ночью, под открытым небом, видишь, как край облака освещается ярко-желтым, и знаешь, что через секунду-другую взойдет луна? Именно такое чувство испытал я в тот миг, стоя под чуть покачивающимися бумажными лентами в спортзале Денхолма. Я знал, какую сейчас услышу мелодию, я знал, что мы будем под нее танцевать, и я знал, как мы будем танцевать.

А потом мягко зазвучали духовые инструменты:

Ба-да-да… ба-да-да-ди-дам…

Оркестр Гленна Миллера. «В настроении».

Сейди закинула руку за голову и сдернула резинку с конского хвоста. Смеясь, принялась раскачиваться в такт музыке. Волосы скользили с одного плеча на другое.

— Ты умеешь танцевать свинг? — крикнул я, перекрывая музыку. Зная, что умеет. Зная, что станцует.

— Ты про линди-хоп? — спросила она.

— Именно.

— Ну…

— Давайте, мисс Данхилл! — воскликнула одна из девушек. — Мы хотим это увидеть! — А две ее подружки уже подталкивали Сейди ко мне.

Она мялась. Я крутанулся на триста шестьдесят градусов и протянул к ней руки. Детки радостно закричали, когда мы направились на танцплощадку. Освободили нам место. Я потянул Сейди к себе, и после мимолетного колебания она сделала полный оборот сначала направо, потом налево. Ее трапециевидный сарафан не стеснял движения ног. Мы танцевали ту самую разновидность линди, которую Ричи-Дичь и Бевви-На-Ели разучивали осенью 1958 года. Из фильма «Все кувырком». Естественно. Потому что прошлое находится в гармонии с собой.

Я вновь потянул Сейди к себе, держа за руки, позволил ей отпрянуть. Мы разделились. Потом, как танцоры, оттачивавшие эти движения долгие месяцы (возможно, замедлив обороты пластинки, на пустующей площадке для пикника), наклонились и ударили ногами по воздуху, сначала налево, потом направо. Детки смеялись и одобрительно кричали. Образовали круг в центре зала и хлопали в ладоши в такт музыке.

Мы сошлись, и она закружилась, как балерина, под нашими соединенными руками.

А теперь ты пожатием говоришь мне, налево мы идем или направо.

Она чуть сжала мне правую руку и, словно мысль сыграла роль стартера, снова закружилась, как пропеллер, в обратную сторону, ее волосы так и летели, становясь то красными, то синими в лучах прожекторов. Я услышал, как несколько девушек ахнули. Я поймал Сейди и нагнулся, держа ее на руке, перенеся вес на одну ногу, надеясь, что колено выдержит. Оно выдержало.

Я распрямился. Она со мной. Подалась назад. Потом пришла ко мне. Мы танцевали под разноцветными огнями.

Танец — это жизнь.

Танцы закончились в одиннадцать, но на подъездную дорожку к дому Сейди мой «санлайнер» свернул только в четверть первого воскресного утра. Никто никогда не скажет вам, что те, кто приглядывают за порядком на подростковых танцевальных вечерах, сначала должны удостовериться, что все уехали, и лишь после этого запереть двери.

По пути к дому Сейди мы по большей части молчали. Хотя Дональд ставил еще несколько искушающих быстрых мелодий в исполнении больших оркестров и детки уговаривали нас станцевать свинг, мы отказались. Один раз запоминается, но два могут оставить неизгладимый след. А это не очень хорошо в маленьком городке. Однако для меня неизгладимый след уже остался. Я не мог не думать о том, как держал Сейди в объятиях, о ее быстром дыхании на моем лице.