На самом деле я планировал отправиться в Форт-Уорт, по крайней мере после отъезда из Джоди. Я очищал ячейку для корреспонденции, забитую служебными записками.

— Будь я свободен, а не связан по рукам и ногам женой, тремя спиногрызами и закладной, тоже попытался бы написать книгу. Я воевал, знаешь ли.

Я знал. Об этом становилось известно каждому, обычно после первых десяти минут знакомства с Дэнни.

— На жизнь хватит?

— Будь уверен.

Денег у меня действительно хватало с лихвой до следующего апреля, когда я намеревался поставить точку в деле Ли Освальда. Я вполне мог обойтись без еще одного похода в «Честный платеж» на Гринвилл-авеню. Даже свое первое появление там я теперь считал невероятной глупостью. Возникни у меня такое желание, я бы мог попытаться сказать себе, что случившееся с моим домом во Флориде — результат чьей-то дурацкой выходки, но я также пытался убедить себя, что с Сейди у нас все идет хорошо, и посмотрите, как оно обернулось.

Я скомкал служебные записки, бросил в корзинку для мусора… и увидел в ячейке маленький запечатанный конверт, который сразу не заметил. Я знал, кто пользуется такими конвертами.

Шапка на листе бумаги, который я достал из конверта, отсутствовала. Подписью служил слабый (возможно, иллюзорный) аромат ее духов. Записка состояла из двух строк:

В задумчивости я с минуту держал записку в руке, потом сунул в задний карман и быстрым шагом направился к библиотеке. Не знал, что собирался сделать или сказать Сейди, однако, как выяснилось, значения это не имело. Свет в библиотеке не горел, все стулья были задвинуты под столы. Я все равно попробовал повернуть ручку, но обнаружил, что дверь заперта.

На стоянке для учителей оставалось только два автомобиля: седан «плимут» Дэнни Лаверти и мой «форд», матерчатая крыша которого теперь выглядела изрядно потрепанной. Крыше я мог лишь посочувствовать. Сам пребывал не в лучшем состоянии.

— Мистер А! Подождите, мистер А!

Ко мне через стоянку спешили Майк и Бобби Джил. Майк нес в руке небольшой сверток, который протянул мне.

— Бобби со мной хотим вам кое-что подарить.

— Мы с Бобби, — машинально поправил я его. — Напрасно вы это, Майк.

— Не могли иначе.

Меня тронули слезы Бобби Джил и порадовало отсутствие толстого слоя пудры «Макс Фактор» на ее лице. Теперь, зная, что дни отвратительного шрама сочтены, она перестала пытаться скрыть его. Бобби Джил поцеловала меня в щеку.

— Я так благодарна вам, мистер Амберсон, так благодарна. Я никогда не забуду вас. — Она посмотрела на Майка. — Мы никогда не забудем вас.

И я полагал, что они действительно не забудут. Приятное тепло разлилось по телу, но не компенсировало неприятного ощущения от вида пустой и темной библиотеки.

— Посмотрите, — попросил Майк. — Мы надеемся, вам понравится. Это для вашей книги.

Я развернул бумагу. Увидел деревянный ящичек длиной восемь и шириной два дюйма. Внутри, на шелке, поблескивала авторучка «Уотерман» с выгравированными на колпачке инициалами: «Дж. А.».

— Майк! — воскликнул я. — Это уж чересчур!

— Я бы не согласился с вами, даже будь она из чистого золота, — ответил он. — Вы изменили мою жизнь. — Посмотрел на Бобби. — Наши жизни.

— Майк, для меня это только в радость.

Он обнял меня, а в 1962 году такое мужское объятие дорогого стоило. И я от всего сердца обнял его в ответ.

— Оставайтесь на связи, — попросила меня Бобби Джил. — Даллас не далекий. — Помолчала. — Недалеко.

— Обязательно, — пообещал я, зная, что не дам о себе знать, да и они скорее всего тоже. Им предстояло вступить во взрослую жизнь, и при условии что повезет, их ждало светлое будущее.

Они уже уходили, когда Бобби обернулась.

— Жаль, что вы двое расстались. Я очень огорчилась.

— Я тоже, — ответил я, — но, возможно, оно и к лучшему.

Я направился домой, чтобы взять пишущую машинку и прочие пожитки, которые, по моим прикидкам, легко умещались в чемодане и нескольких картонных коробках. На первом же светофоре на Главной улице, остановившись на красный свет, открыл деревянный ящичек и посмотрел на авторучку. Прекрасная вещица, подарок очень меня тронул. А еще больше тронуло другое: они дожидались меня, чтобы попрощаться. Зажегся зеленый. Я захлопнул крышку ящичка и поехал дальше. С комком в горле — но глаза оставались сухими.

Жизнь на Мерседес-стрит приятных ощущений не принесла.

Дни шли своим чередом. Кричали дети, все в обносках старших братьев и сестер, домохозяйки жаловались друг другу на жизнь у почтовых ящиков или веревок для сушки белья во дворе. Подростки разъезжали на ржавых колымагах с фибергласовыми глушителями и орущими во всю мощь радиоприемниками. Не донимало меня и раннее утро, от двух до шести часов. В это время на улице воцарялась полная тишина: измученные коликами младенцы наконец задремывали в колыбельках (или в ящиках комода), а их папаши проваливались в пьяный сон, готовясь к еще одному дню работы с почасовой оплатой в магазинах, на фабриках или на окрестных фермах.