Принесшая мне пиво официантка, потрепанная жизнью крашеная блондинка лет пятидесяти, вдруг разрыдалась. С меня было достаточно. Я поднялся со стула, лавируя между столиками, за которыми, уставившись в телевизор, сидели мужчины и женщины, напоминая зачарованных детей, и вошел в одну из телефонных будок рядом с автоматом для игры в скибол.

Телефонистка известила меня, что за первые три минуты разговора надо внести депозит в сорок центов. Я бросил в щель два четвертака. Телефон-автомат мелодично звякнул. Издалека до меня по-прежнему доносился голос Кеннеди с новоанглийским выговором. Теперь он обвинял министра иностранных дел Советского Союза Андрея Громыко во лжи. Без обиняков.

— Соединяю вас, сэр, — раздался в трубке голос телефонистки. Потом она внезапно добавила: — Вы слушаете президента? Если нет, вам надо включить радио или телевизор.

— Я слушаю, — ответил я. И Сейди, наверное, тоже. Сейди, муж которой навешал ей на уши много апокалипсической лапши, густо замешанной на науке. Сейди, которой ее друг-политик из Йеля что-то болтанул о важном событии в Карибском море. Подавление очага напряженности, возможно, на Кубе.

Я понятия не имел, что скажу, чтобы успокоить ее, но проблема оказалась не в этом. Телефон звонил и звонил. Мне это не понравилось. Где она может быть в Джоди в понедельник в половине девятого вечера? В кино? Я в это не верил.

— Сэр, вам не отвечают.

— Я знаю, — ответил я и поморщился, услышав коронную фразу Ли, слетевшую с моих губ.

Мои четвертаки упали в окошечко для возврата мелочи, когда я повесил трубку. Я уже собрался вновь вставить их в щель, но передумал. Какой смысл звонить миз Элли? Теперь я у миз Элли на плохом счету. У Дека тоже. Они посоветуют мне самому решать свои проблемы.

Когда я вернулся в бар, Уолтер Кронкайт показывал сделанные У-2 фотографии строящихся советских ракетных установок. Сказал, что многие члены конгресса уговаривают Кеннеди инициировать бомбардировки и немедленно начать вторжение. Для американских ракетных баз и стратегического воздушного командования впервые в истории введен уровень «ДЕФКОН-4» [142] .

— Американские Б-52 скоро начнут патрулировать небо вдоль границ Советского Союза, — говорил Кронкайт своим сильным, зловещим голосом. — И… что очевидно для всех нас, свидетелей последних семи лет этой все более пугающей «холодной войны»… вероятность ошибки, потенциально катастрофической ошибки, возрастает с каждым новым витком эскалации…

— Нечего ждать! — крикнул мужчина, стоявший у стола для бильярда. — Разбомбить этих коммунистов прямо сейчас!

Несколько криков протеста, раздавшихся после этого кровожадного заявления, потонули в аплодисментах. Я вышел из «Айви рум» и быстрым шагом направился к Нили-стрит. Добравшись туда, прыгнул в «санлайнер» и поехал в Джоди.

Автомобильный радиоприемник снова работал, но вываливал на меня лишь обреченность, когда я мчался вслед за лучами фар по автостраде 77. Диджеи и те подхватили атомный грипп и твердили: «Боже, благослови Америку» и «Держите порох сухим». Когда диджей Кей-эл-ай-эф запустил «Боевой гимн Республики» в исполнении Джонни Хортона, я выключил приемник. Очень уж это напоминало 12 сентября 2001 года, следующий день после атаки террористов.

Я вжимал педаль газа в пол, пусть двигатель ревел все сильнее, а стрелка индикатора температуры приближалась к красному сектору. Дороги в столь поздний час пустовали, и на подъездную дорожку дома Сейди я свернул в половине первого ночи, может, чуть позже, уже двадцать третьего сентября. Ее желтый «жук» стоял перед закрытыми воротами гаража, в комнатах горел свет, но на мой звонок дверь никто не открыл. Я обошел дом и постучал в кухонную дверь, с тем же результатом. Мне это нравилось все меньше и меньше.

Запасной ключ она держала под первой ступенькой. Я вытащил его, открыл дверь и вошел. В нос ударил запах виски (ошибиться не представлялось возможным), перебивающий затхлую сигаретную вонь.

— Сейди?

Нет ответа. Через кухню я прошел в гостиную. На низком столике увидел пепельницу, доверху наполненную окурками. Какая-то жидкость впитывалась в журналы «Лайф» и «Лук», которые лежали раскрытыми на столике. Я коснулся жидкости пальцами. Понюхал. Виски. Твою мать!

— Сейди?

Теперь я улавливал еще один резкий запах, который хорошо запомнил по загулам Кристи, — блевотины.

Я поспешил к короткому коридору с другой стороны гостиной. Две двери, расположенные друг напротив друга и ведущие в спальню и кабинет, были закрыты, в отличие от двери в конце коридора, за которой находилась ванная. В ярком флуоресцентном свете я увидел заблеванный унитаз. Хватало блевотины и на розовых плитках пола, и в ванне. На раковине стоял пузырек с таблетками. Без крышки. Я метнулся в спальню.

Сейди лежала поперек кровати на сбитом покрывале, в комбинации и одном замшевом мокасине. Второй валялся на полу. Ее кожа цветом напоминала старый свечной воск, и мне показалось, что она не дышит. Потом она громко всхрапнула, всасывая воздух, и выдула его обратно. Четыре жутких секунды ее грудь оставалась неподвижной, потом раздался новый всхрап. Еще одна переполненная окурками пепельница стояла на ночном столике. Смятая пачка «Винстона», обугленная с одного края от затушенной о нее сигареты, накрывала кучу окурков. С пепельницей соседствовали полупустой стакан и бутылка «Гленливета». Практически полная — возблагодарим Господа за маленькие радости, — но волновался я не из-за шотландского. Куда больше меня тревожили таблетки. На столике также лежал конверт из плотной бумаги, из которого торчали фотографии. Я на них и не посмотрел. Тогда не посмотрел.