На лице Куинлэна отразился ужас.

— Нет, нет, нет, не делайте этого. Поставьте на выигрыш «Чикагских медведей» в Национальной футбольной лиге. На этом вы прилично заработаете. Я это практически гарантирую.

Двадцать второго июля я сказал Сейди, что у меня дела в Далласе и я попрошу Дека приглядывать за ней. Она ответила, что в этом нет никакой необходимости и она прекрасно справится сама. Она действительно приходила в норму, становясь прежней Сейди. Мало-помалу, но приходила.

Она не спросила о моих делах.

Сначала я заехал в «Первый зерновой», открыл банковскую ячейку и вновь просмотрел записи Эла, чтобы убедиться, что память меня не подвела. Да, Том Кейс победил неожиданно для всех, нокаутировав Дика Тайгера в пятом раунде. Эл, должно быть, почерпнул эту информацию из Интернета, потому что покинул Даллас — и великолепные шестидесятые — задолго до поединка.

— Могу ли я помочь вам чем-нибудь еще, мистер Амберсон? — спросил мой банкир, провожая меня до двери.

Что ж, ты можешь помолиться за то, что мой давний дружище Эл Темплтон не купился на интернетовскую лажу.

— Возможно. Вы не подскажете, где найти театральный магазин? Я должен изображать фокусника на дне рождения племянника.

Секретарь мистера Линка, быстренько пролистав «Желтые страницы», назвала мне адрес на Янг-стрит. Там я купил все необходимое. Оставил покупки в квартире на Западной Нили-стрит: раз уж я платил за аренду, следовало хоть как-то ее использовать. Оставил там и револьвер — положил на верхнюю полку стенного шкафа. «Жучок», который я вынул из настольной лампы в квартире второго этажа, отправился в бардачок моего «шеви», вместе с миниатюрным японским магнитофоном. Я намеревался выкинуть их на обратном пути в Джоди. Больше они мне не понадобятся. Новые жильцы в квартире наверху еще не появились, и от тишины в доме по коже бежали мурашки.

Прежде чем уехать с Нили-стрит, я зашел в огороженный двор, где тремя месяцами раньше Марина сфотографировала Ли с его винтовкой. Увидел там только твердую, выжженную солнцем землю да несколько сорняков, которые никак не хотели засыхать. Потом, когда уже собрался уходить, краем глаза заметил что-то красное под наружной лестницей. Детскую погремушку. Я поднял ее и положил в бардачок «шеви», рядом с «жучком», но в отличие от «жучка» погремушку оставил. Не знаю почему.

Следующей моей остановкой был просторный дом-ранчо на Симпсон-Стюарт-роуд, где жили Джордж де Мореншильдт и его жена Джин. Увидев дом, я сразу понял, что он не подходит для встречи, какой я ее планировал. Во-первых, я не знал, когда Джин будет дома, а этот разговор могли вести только двое. Во-вторых, дом не показался мне достаточно изолированным. Рядом располагался колледж Пола Куинна, в котором учились черные, и там могли проводиться летние занятия. Конечно, дети на улице не толпились, но людей хватало. Кто шел по тротуару, кто катался на велосипеде. Меня это не устраивало. Наша дискуссия могла пойти на повышенных тонах. Да и вообще не быть дискуссией в том смысле, который вкладывал в это слово толковый словарь Мерриама-Уэбстера.

Мой взгляд зацепился за большой плакат. Он стоял на широкой лужайке перед домом де Мореншильдтов, где из разбрызгивателей летели струйки воды, а в воздухе зависали крохотные карманные радуги. В 1963-м никого никуда не избирали, но в самом начале апреля, примерно в то время, когда кто-то стрелял в генерала Эдвина Уокера, член палаты представителей от Пятого района умер от инфаркта. И выборы нового представителя назначили на шестое августа.

На предвыборном плакате я прочитал:

Согласно газетам, Дженкинс проходил в палату на все сто процентов: реакционер, стоявший плечом к плечу с Уокером и духовным советником Уокера, Билли Джеймсом Харгисом. Робби Дженкинс выступал за права штатов, сегрегированные, но равные школы и восстановление блокады Кубы, установленной во время ракетного кризиса. Той самой Кубы, которую де Мореншильдт назвал «прекрасным островом». Плакат целиком и полностью соответствовал моему уже сформировавшемуся мнению о де Мореншильдте. Дилетант, не имеющий никаких политических пристрастий. Он поддерживал любого, кто забавлял его и давал ему деньги. Ли Освальд ко вторым не относился — церковная мышь в сравнении с ним выглядела состоятельной дамой, — но его лишенная чувства юмора преданность идеям социализма в сочетании с непомерным личным честолюбием безмерно веселили де Мореншильдта.

В одном я не сомневался: бедняцкие ноги Ли никогда не ступали ни на аккуратно подстриженную траву лужайки, ни на ковры этого дома. Здесь де Мореншильдт вел другую жизнь… или одну из них. Я чувствовал, что этих жизней у него несколько и все они разделены водонепроницаемыми перегородками. Но мои рассуждения не давали ответа на главный вопрос: вынудила ли его скука сопроводить Ли, когда тот отправился убивать фашиста Эдвина Уокера? Я не знал де Мореншильдта достаточно хорошо, чтобы высказать аргументированное предположение.