За пригородами с вращающимися разбрызгивателями на лужайках лежала пустующая равнина. Кое-где передвижные поливальные установки еще обслуживали засеянные хлопком поля, но Король Хлопок умер, уступив место бескрайним акрам кукурузы и сои. Истинными посевными культурами Далласа стали электроника, текстиль, трепотня и черные деньги — нефтедоллары. В этом регионе буровые вышки попадались не так часто, но если ветер дул с запада, где находился Пермианский бассейн, оба города воняли нефтью и природным газом.

По центральному деловому району бродило множество прохвостов. Их прикид я через какое-то время начал называть «полный Даллас»: клетчатый пиджак спортивного покроя, узкий галстук, прихваченный снизу большим зажимом (эти зажимы в шестидесятых считались украшениями, а потому по центру обычно сверкали бриллианты или стекляшки), белые брюки «Сансабелт» и кричаще расшитые сапоги. Прохвосты работали в банках и инвестиционных компаниях. Продавали соевые фьючерсы, права на разработку нефтяных участков, землю к западу от города, где ничего не росло, кроме дурмана и перекати-поля. Прохвосты хлопали друг друга по плечу руками со сверкающими перстнями и обращались к себе подобным «сынок». На поясе, там, где бизнесмены 2011 года носят мобильник, многие носили револьвер или пистолет в кобуре ручной работы.

Развешанные по городу рекламные щиты требовали инициировать процесс импичмента председателя Верховного суда Эрла Уоррена, изображали скалящегося Никиту Хрущева («NYET, ТОВАРИЩ ХРУЩЕВ, — сообщала надпись, — ЭТО МЫ ТЕБЯ ПОХОРОНИМ!» [87] ). На одном рекламном щите на Западной торговой улице я прочитал: «АМЕРИКАНСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ ВЫСТУПАЕТ ЗА ДЕСЕГРЕГАЦИЮ. ПОДУМАЙТЕ ОБ ЭТОМ!» Этот щит оплатило некое Общество чаепития. Дважды на стенах заведений, которые, судя по фамилиям, принадлежали евреям, я видел замытые свастики.

Мне не нравился Даллас. Нет, сэр, нет, мэм, совершенно не нравился. С того самого момента, когда я снял номер в «Адольфе» и увидел, как метрдотель в ресторане схватил за руку молодого официанта и что-то кричал ему в лицо. Тем не менее я приехал сюда по делу, и здесь мне предстояло остаться. Так, во всяком случае, я думал.

Двадцать второго сентября я наконец-то нашел вроде бы приличное жилье. На Блэкуэлл-стрит в северном Далласе, отдельно стоящий гараж, перестроенный в симпатичную двухэтажную квартиру. Огромное преимущество: кондиционирование. Огромный недостаток: владелец, Рэй Мак Джонсон, оказался расистом, сразу же порекомендовавшим мне, если я сниму эту квартиру, держаться подальше от расположенной поблизости Гринвилл-авеню, где много забегаловок с музыкальными автоматами, где отираются белые и черные и где полно ниггеров с ножами, которые он называл «выкидухами».

— Я ничего не имею против ниггеров, — заверил он меня. — Нет, сэр. Это Бог проклял их, определив им такое положение, не я. Вы это знаете, верно?

— Боюсь, пропустил этот момент в Библии.

Он подозрительно сощурился.

— Вы кто, методист?

— Да, — кивнул я, решив, что назваться методистом безопаснее, чем признаваться в атеизме.

— Вам надо заглянуть в баптистскую церковь, сынок. Мы встречаем новичков с распростертыми объятиями. Если вы снимете эту квартиру, думаю, в какое-нибудь воскресенье сможете пойти туда со мной и моей женой.

— Возможно, — согласился я, сказав себе, что в то конкретное воскресенье придется впасть в кому. Или даже умереть.

Мистер Джонсон тем временем вернулся к упущенному мной моменту из Библии.

— Видите ли, однажды в Ковчеге Ной напился и лежал на кровати совершенно голый. Двое его сыновей на него не посмотрели, просто отвернулись и накрыли одеялом. Или простыней. Но Хам — он был в семье черной овцой — посмотрел на отца в его наготе, и Бог проклял Хама и его потомков, повелев им рубить дрова и таскать воду. Так повелось с тех давних пор. Бытие, глава девятая. Откройте Библию и посмотрите, мистер Амберсон.

— Да-да, — ответил я, напоминая себе, что должен где-то поселиться, что не могу жить в «Адольфе» вечно. Напоминая себе, что смогу ужиться с ложкой расизма, от меня не убудет. Напоминая себе, что такой уж менталитет у этого времени и везде я увижу одно и то же. Только я сам себе не верил. — Я подумаю и дам вам знать через день-другой, мистер Джонсон.

— Только не затягивайте, сынок. Эта квартира уйдет быстро. Сегодня у вас благословенный день.

Благословенный день выдался не менее жарким, чем предыдущие, а охота за квартирами вызывала жажду. Расставшись с эрудитом Рэем Маком Джонсоном, я почувствовал, что надо выпить пива. Решил, что для этого подойдет Гринвилл-авеню. Подумал, что неплохо там побывать, раз уж мистер Джонсон так от этого отговаривал.

По двум позициям он оказался прав: улица оказалась интегрированной (более или менее) и опасной. А еще на ней бурлила жизнь. Я припарковался и неспешно зашагал по тротуару, наслаждаясь карнавальной атмосферой. Миновал два десятка баров, несколько кинотеатров, где показывали старые фильмы («ЗАХОДИТЕ, ВНУТРИ ПРОХЛАДНО» — зазывали транспаранты, полощущиеся под козырьками на горячем, пропахшем нефтью техасском ветру), и стрип-бар, у двери которого кричал зазывала: «Девушки, девушки, девушки, лучшее представление во всем чертовом мире! Лучшее представление, какое можно увидеть! Эти дамы бритые, если вы понимаете, о чем я!» Я также прошел три или четыре конторы, где чеки меняли на наличные и выдавали ссуды. Перед одной — она называлась «Честный платеж, где ответственность — наш девиз» — дерзко, у всех на виду стояла грифельная доска с надписью «СЕГОДНЯШНИЕ СТАВКИ» вверху и «ВСЕГО ЛИШЬ ДЛЯ РАЗВЛЕЧЕНИЯ» внизу. Около доски толпились мужчины в соломенных шляпах и подтяжках (выглядеть так могли только заядлые игроки), обсуждая предложенные коэффициенты. Некоторые держали в руках программки скачек, другие — спортивный раздел «Морнинг ньюс».