Мой брак с Брайаном распался скорее всего в тот день, когда мы бродили с моим остроумным отцом по Тихуане. Отец изо всех сил старался быть ласковым и услужливым, но я думала только о том, что кругом виновата. Выбор был прост: если я останусь с Брайаном, я сойду с ума или, в крайнем случае, потеряю индивидуальность. А если я брошу его наедине с его безумием на попечение врачей, я брошу его совсем — и это сейчас, когда он больше всего во мне нуждается. В каком-то смысле я действительно предалаего. Нужно было выбрать между ним и мной, и я выбрала себя. Сознание своей вины все еще мучило меня. Далеко в чулане моего сознания (там, где хранились неведомые мне воспоминания детства) существовал блистательный образ идеальной женщины, этакой еврейской Гризельды. Она была и Руфью, и Эсфирью, и Иисусом, и Марией в одном лице. Она всегда подставляла левую щеку. Она была средством, веслом, у нее не было ни собственных нужд, ни собственных желаний. Когда муж ее бил, она понимала его. Когда он бывал болен, она ходила за ним. Когда болели дети, она выхаживала их. Она готовила, убирала дом, бегала по магазинам, покупала книги, выслушивала чужие жалобы, посещала кладбище, прибирала могилы, содержала сад, пропалывала цветы, и тихонько сидела на хорах синагоги, пока мужчины внизу возносили молитвы о неполноценности женщин. Она обладала всеми навыками, кроме самосохранения. И втайне я всегда стыдилась, что я не такая. Хорошая женщина живота бы не щадила в заботах и хлопотах о безумном муже. А я не была хорошей женщиной. У меня было множество других дел.

Но если я многого лишена была с Брайаном, мне вдвое больше досталось с Чарли Филдингом. Потому что истинный мазохизм — хороший, здоровый, «нормальный женский мазохизм» наполнял мои отношения с Чарли (которые завязались после разрыва с Брайаном). Ну до чего интересно, как это мы всегда умудряемся находить следующего парня еще хуже, чем предыдущего. Феномен «усугубленных вторых», классический случай в психологии.

Чарли Филдинг («Шарль» — как он сам себя называл) был вылитый Вечный Жид, высокий, с покатыми плечами, с длинным крючковатым носом, с трепетными лошадиными ноздрями и тонким, с опущенными книзу уголками губ, ртом, всегда хранившим печальное выражение — нечто среднее между отвращением и меланхолией. Кожа у него была болезненно желтоватого оттенка и вся в угрях, которые он время от времени с увлечением ковырял. Обычно он носил дорогие твидовые спортивные пальто, висевшие на его сутулых плечах, как на вешалке, а брюки его вечно пузырились на коленках. Карманы его старого пальто с бархатным воротником всегда были оттопырены книжками в мягких обложках. Из его потертой сумки из свиной кожи неизменно торчала дирижерская палочка.

Если бы вы увидели его стоящим на платформе метро или сидящим за одиноким обедом в «Шраффте» (где он, как правило, оставлял чеки, которые оплачивались его отцом), вы бы подумали, судя по выражению его лица, что он пребывает в глубоком трауре. Но это было не так, если только он не скорбел заранее по своему отцу, чьи деньги должен был унаследовать.

Иногда, ожидая, когда принесут обед (цыплят в сметанном соусе и подогретый пломбир со сливками и орехами), он доставал из сумки оркестровую партию и, держа дирижерскую палочку в правой руке, начинал дирижировать воображаемым оркестром. Он делал это безо всякого умысла и без малейшего желания привлечь к себе внимание окружающих. Он просто не замечал никого вокруг себя.

Чарли (а его мать дала ему имя в честь наследного принца Чарлза, да Чарли, в конце концов, и был еврейским принцем) жил один в однокомнатной квартире в Ист-Виллидж. Его соседями были те же люди, что и у его бедных предков, обитавших здесь двумя поколениями раньше. Подъемные жалюзи в его комнате были забиты жирной черной копотью, а под ногами хрустел песок. Обстановка была спартанской: пульмановская кухня, в шкафчиках которой было всегда шаром покати, за исключением коробочек кураги и пакетиков с леденцами; пианино, взятое напрокат, узкая кровать, магнитофон, портативный плейер, две коробки пластинок (которые он так и не распаковал с того дня, как принес два года назад от родителей). За окном виднелась пожарная лестница, ведущая в закопченный дворик, напротив жили две лесбиянки средних лет, которые иногда забывали задернуть шторы. У Чарли выработалась защитная реакция отторжения по отношению к гомосексуалистам, которую часто демонстрируют люди, которых смущают собственные сексуальные наклонности. Чарли всегда был сексуально озабоченным, но панически боялся показаться вульгарным. Его гарвардское образование было призвано погасить всю вульгарность, переданную ему с генами, и, даже если он хотел с кем-нибудь переспать, он никогда не начинал приставать первым, чтобы не выглядеть грубым — ни в своих глазах, ни в глазах девушек, которых он собирался соблазнить.

Во всяком случае, я заметила, что исключая те случаи, когда человеку от Бога дарована гениальность, гарвардское образование накладывает некоторую ответственность и рождает чувство превосходства. Совершенно не важно, чему их там учат, но там они воображают о себе нечто такое, что потом позволяет им через всю жизнь с гордостью нести, как знамя, свое звание «Человек из Гарварда» (это аура, это некая атмосфера, проблемы произношения, нежные воспоминания о Ривер-Чарлз). Гарвард дает им возможность снова стать детьми и слоняться по коридорам рекламных агентств с галстуками, закинутыми на плечо. Он велит им восхищаться кошмарной кухней и загаженной крысами обстановкой Гарвардского Клуба ради того, чтобы соблазнить какую-нибудь цыпочку знаменитым духом их alma mater.

У Чарли был этот гарвардский недостаток. Он окончил Гарвард на одни тройки и тем не менее чувствовал превосходство над моим «красным» дипломом из «грязного», деклассированного колледжа Барнард. Он был убежден, что Гарвард — синоним утонченности, и несмотря на все его, Чарли, неудачи в жизни, он был и остается — эту фразу должны пропеть хором Гилберт и Салливан — «Человеком из Гарварда».

Чарли имел обыкновение спать до обеда, потом вставать и отправляться завтракать в один из ближайших ресторанчиков, сохранившихся со времен, когда здесь жили эмигранты. Но два раза в неделю он буквально за волосы вытаскивал себя из постели в девять часов утра и ехал на метро в музыкальную школу, где преподавал фортепиано и дирижировал хоровой группой. Деньги, которые он получал на этой работе, были ничтожными, но главным образом он жил на проценты от вклада, положенного на его имя отцом. Чарли скрывал размеры своего дохода, как будто в этом заключалась какая-то зловещая тайна. И все же, если бы это не противоречило его убеждениям, он мог бы жить куда менее грязно, чем жил.

На самом деле, в их семье хранили ужасную тайну, и, может, поэтому Чарли стыдился своих средств. Семья Чарли разбогатела через дядю Чарли, Мела, знаменитого танцора, якобы белого, якобы англосаксонского происхождения, якобы протестанта, который провальсировал через тридцатые годы с перекрашенными волосами и спрямленным с помощью пластической операции носом, прижимая к груди свою шикарную жену. Мел сделал карьеру, свято храня тайну своего еврейского происхождения, и согласился поделиться средствами со своими родственниками, только взяв с них слово, что они все сделают пластическую операцию на своих носах и сменят фамилию с «Фельдштейн» на «Филдинг». Отец Чарли, тем не менее, расстался с частью носа (отчего стал еще больше походить на еврея, причем еврея с бросающимся в глаза крошечным носиком). Но главным результатом этой истории стало то, что Филдинги уехали из Бруклина и оказались в Бересфорде (в этом золотом гетто, в этом псевдозамке) в Западном Централ-Парке.