Я: Да, я знаю.

Я: И ты знаешь, что дети очень недолго принадлежат своим родителям?

Я: Знаю.

Я: И ты знаешь, что мужчина и женщина никогда не смогут полностью обладать друг другом?

Я: Знаю.

Я: И ты знаешь, что возненавидела бы мужчину, который обладал бы тобой полностью?..

Я: Я знаю — но отчаянно хочу этого.

Я: Но когда такой человек появится, ты почувствуешь себя в ловушке.

Я: Я знаю.

Я: Ты очень непоследовательна.

Я: Я знаю.

Я: Ты хочешь свободы и хочешь в тюрьму.

Я: Я знаю.

Я: Очень немногим людям удается получить это.

Я: Я знаю.

Я: Так почему же ты думаешь, что будешь счастливой, когда большинство людей несчастно?

Я: Я не знаю. Я знаю только, что если я перестану надеяться на любовь, перестану ждать ее, перестану искать ее, моя жизнь станет такой же плоской, как грудь раковой больной после радикальной операции. Я питаюсь этим ожиданием. Я лелею его. Оно заставляет меня жить.

Я: А как насчет освобождения?

Я: Что это?

Я: Ты веришь в независимость?

Я: Я верю.

Я: Тогда отвечай на вопрос.

Я: Я подозреваю, что откажусь от всего, продам душу, свои принципы и веру ради одного-единственного человека, который будет любить меня по-настоящему.

Я: Лицемерка!

Я: Ты права.

Я: Ты не лучше Адриана!

Я: Ты права.

Я: Тебя не волнует, что ты настолько лицемерна?

Я: Волнует.

Я: Так почему ты не борешься с собой?

Я: Я борюсь. Борюсь постоянно. Но я не знаю, кто победит.

Я: Вспомни Симону де Бовуар!

Я: Мне нравится ее смелость, но ее книги полны Сартром, Сартром, Сартром.

Я: Думай о Дорис Лессинг!

Я: Анна Вулф не могла кончить, если не была влюблена… что тут еще сказать?

Я: Подумай о Сильвии Плат!

Я: Она умерла. Кто захочет такой жизни и такой смерти, даже если тебя и объявят потом святой?

Я: Ты не веришь в смерть ради чего-то?

Я: В двадцать лет — да, но не в тридцать. Я не верю в смерть ради чего-то. Я не верю в смерть ради поэзии. Когда-то я поклонялась Китсу за то, что он умер молодым. Теперь я считаю, что мужественнее умирать старым.

Я: Ну, подумай о Колетт.

Я: Хороший пример. Но она — одна из немногих.

Я: А почему бы тебе не попробовать быть, как она?

Я: Я пробую.

Я: А первая ступень — это узнать, каково быть одной.

Я: Да, и когда ты узнаешь, что это действительно хорошо, ты забудешь, как открываться навстречу любви, если она все-таки придет.

Я: Кто сказал, что жизнь проста?

Я: Никто.

Я: Так почему ты боишься одиночества?

Я: Мы ходим по кругу.

Я: Это одно из неудобств одиночества.

Безнадежно. Я не могу рассуждать сама с собой, когда мне так страшно. Мое дыхание становится прерывистым, и я начинаю дышать глубоко. «Попробуй описать ужас, — говорю я себе. — Притворись, что ты пишешь. Пиши о себе, как о третьем лице.» Но это невозможно. Я погружаюсь в самый центр страха. Кажется, что меня разорвали на части дикие кони и что мои руки и ноги отлетели в разные стороны. Видения ужасных пыток встают передо мной. Китайские воины, сдирающие с врагов кожу заживо. Жанна д'Арк, сожженная на костре. Французские протестанты, которых колесовали. Бойцы Сопротивления, которым выбивали глаза. Нацисты, пытающие евреев электрическим током, иглами, «операциями» без анестезии. Южане, линчующие негров. Американские солдаты, отрезающие уши у вьетнамцев. Индейцы, которых пытают. Индейцы, которые пытают. Вся история человечества промчалась предо мной — с кровью и криками жертв.

Я нажала себе на глаза, но сцены насилия продолжали разыгрываться на внутренней поверхности моих горящих век. Мне почудилось, будто с меня живьем сдирают кожу, будто все мои внутренности открыты стихиям, а верхушка головы срезана и мозги вылезли наружу. Каждый нерв ощущает только боль. Боль — это единственная реальность. «Это неправда, — сказала я. — Вспомни дни, когда тебе было приятно, когда ты была счастлива жить, когда ты чувствовала радость настолько большую, что, казалось, она сожжет». Но я не могу вспоминать. Я распята собственным воображением. И мое воображение так же ужасно, как история мира.

Я думаю про мое первое путешествие в Европу, когда мне было тринадцать. Мы провели шесть недель в Лондоне, посещая наших английских родственников, оглядывая достопримечательности, оставляя огромные счета у Клариджа, который, как говорил отец, «оплачен дядюшкой Сэмом…» Какой, однако, богатый дядя. Но я провела все путешествие под ужасным впечатлением, которое произвели на меня орудия пыток в лондонском Тауэре и восковые кошмары мадам Тюссо. Я никогда раньше не видела тиски для пальцев и дыбу. Я никогда не могла себе представить такое.