«Спасибо, Боже, за солнце», — подумала я, когда вышла на улицу. Я, как бывший друид, знала, что богов надо благодарить за маленькие милости. Я пережила ночь! Я даже спала! На минуту я позволила себе роскошную мысль, что все будет хорошо.

«Не думай, — сказала я себе. — Не думай, не анализируй и не беспокойся… Просто сконцентрируйся на том, чтобы добраться до Лондона и соединить себя. Просто пройди сквозь этот проклятый день.»

Я дотащила свой чемодан до аптеки, купила «тампакс» и отправилась снова в то кафе на площади Сен-Мишель, где была накануне. Я поставила чемодан рядом со столиком, а сама ушла в туалет, чтобы засунуть «тампакс». Я испытала секундный приступ беспокойства по поводу оставленного чемодана, а потом решила: черт с этим со всем. Это было как заклятие. Если чемодан окажется там, где я его оставила, когда я вернусь (соответственно нашпигованная «тампаксом»), тогда и все будет хорошо.

Так и было.

Я села около чемодана и заказала чашку капучино и бриошь. Был почти час дня, и я ощущала покой, почти эйфорию. Как немного нужно для счастья: открытая аптека, неукраденный чемодан, чашка капучино! Внезапно я прониклась всеми маленькими удовольствиями одиночества. Прекраснейший вкус кофе, солнечный свет, струящийся сверху, люди, застывшие на углу улицы, чтобы я могла ими повосхищаться. Казалось, что весь Латинский квартал заполнили американцы. Справа и слева я слышала разговоры о курсах, преподаваемых в Мичиганском университете и о губительности сна на пляжах Испании. Туристическая группа негритянок средних лет, в шляпах с цветами, двигалась по направлению к Сене и Нотр-Дам. Парочка американцев с малышами и покупками. «Пикассо, конечно, фетишировал на груди…» — сказал тощий оскар-уальдовский тип своему приятелю (который был упакован во все последнее от Кардена). Я представила его маленькие яйца в трусиках-бикини. Какая сцена! Как пилигримы Чосера. Жена Бэт — черная американская леди, совершающая паломничество к Нотр-Даму; Эсквайр — студент с нежным лицом и белой бородкой, несущий «Пророка»; Настоятельница — милая студентка-искусствоведка, только что из «Мисс Хьювитт», котильон, или два котильона, и Сара Лоуренс (одетая в грязные джинсы, чтобы скрыть свое аристократическое прошлое и фигуру); Похотливый Монах — адепт естественного образа жизни и долголетия на углу улицы; Монах — укутанный доверху поклонник сознания Кришны; и Мельник — бывший политический активист из Университета Чикаго, ныне распространяющий литературу французского женского общества осво… («Почему ты феминист?» — спросила я недавно паренька, который, как я знала, был очень горячим приверженцем движения. «Потому что это единственный, черт возьми, путь, чтобы сделать себе карьеру в наше время» — ответил он). Чосер был бы здесь как дома. Ничего такого, с чем бы он не справился.

Я почувствовала себя такой холодной и уравновешенной, что на минуту решилась порадоваться, прежде чем вернулся страх. Итак, беременной я не была, по крайней мере. Конечно, это печально — менструация это всегда немного печально — но это также начало нового. Мне дали другую возможность.

Я заказала еще кофе и продолжала разглядывать парад. Все эти невинные голубки за границей! Парочка целовалась на углу улицы, и я глядела на них, думая о Адриане. Они смотрели друг другу в глаза, как будто в них находился секрет жизни. А все любовники смотрят друг друга в глаза? Один — другому? Я подумала, что Адриан был моим ментальным двойником, и как все плохо с ним обернулось. Я ведь этого всегда хотела. Мужчина, дополняющий меня. Папагено к моей Папагене. Но, может быть, это была самая большая иллюзия из всех. Люди нас не дополняют. Мы сами себя дополняем. И если у нес нет сил, чтобы себя дополнить, то все поиски любви оборачиваются поисками саморазрушения; и тогда мы пытаемся убедить себя, что саморазрушение и есть любовь.

Я знала, что не поеду за Адрианом в Хэмпстед. Я знала, что не переверну свою жизнь ради великой, саморазрушающей страсти. Часть меня этого хочет, а другая часть презирает Изадору за то, что она не такая женщина, которая отдаст все за любовь. Но и притворяться не стоит. Я не такая, у меня нет тяги к полному самоуничтожению. Может быть, я никогда не была романтической героиней, но я осталась жива. И это все, что имеет значение в данный момент. Я уеду домой и буду писать Адриану. Я удержу его тем, что откажусь от него.

Правда, что я потеряла его неожиданно и отчаянно. Я глядела на целующуюся парочку и почти ощущала язык Адриана у себя во рту. И у меня появились все прочие банальные симптомы: мне показалось, что я вижу, как его машина пересекает улицу и, может быть, я даже подбегу, чтобы разглядеть номер. Я подумала, что вижу его затылок в кафе, и затем обнаружила, что вдруг уставилась на совершенно чужое лицо. Я вспомнила, на несколько странных минут, его запах, его смех, его шутки…

Но все это пройдет со временем. Это всегда проходит, к сожалению. Синяк на сердце, который вначале отдавался на всякое, самое нежное прикосновение, постепенно отсияет всеми цветами радуги и перестанет болеть. Мы забываем об этом. Мы даже забываем иногда, что у нас есть сердце. И тогда, когда это случается снова, мы удивляемся, как же мы могли забыть. Мы думаем: «этот сильнее, этот лучше…» потому что, на самом деле, мы не можем полностью вспомнить, как было раньше.

— Почему ты не забываешь о любви и не пытаешься просто жить своей жизнью? — спрашивал меня Адриан. И я с ним спорила. Но может быть, после всего, он и прав. Что мне принесла любовь, кроме разочарований? А возможно, я ищу в любви только худшие стороны. Я хочу потеряться в мужчине, перестать быть собой, перенестись на небеса крыльями, взятыми напрокат. Изадора-Икар, я могу себя так называть. А пункт проката крыльев всегда отсутствует там, где я в нем нуждаюсь. Может быть, мне нужно отрастить свои.

— У тебя есть работа, — говорил он. И он был прав в этом тоже. О, он был прав во всех неправильных вещах. По крайней мере, у меня есть договор на всю жизнь, призвание, вечная страсть. Может быть, это мое богатство больше, чем у большинства людей.

Я взяла такси до Гар дю Нор, оставила свой чемодан, поменяла деньги, и навела справки о поездах. Уже было почти четыре часа дня, а поезд отправлялся в десять. Это не был один из скоростных поездов с милым именем, но это был единственный поезд, который мог довезти меня до Лондона. Я купила билет, все еще не зная, зачем я отправляюсь в Лондон. Все, что я знала — нужно выехать из Парижа. У меня были дела в Лондоне. Встретиться с агентом и навестить кучу знакомых. Ведь, кроме Адриана, в Лондоне живут другие люди.

Как я убила остаток дня, не знаю. Я читала газету и гуляла, и ела. Когда стемнело, я вернулась на вокзал и принялась писать, ожидая поезда. Я провела так много времени, записывая что-то на вокзалах, когда жила в Гейдельберге, что сейчас почувствовала себя опять почти дома в этом мире.

Время от времени подходили поезда, маленькие сгустки людей собирались на платформе. У них был такой несчастный вид, какой бывает у путешественников, когда им приходится уезжать откуда-либо в то время, в которое они привыкли ложиться спать. Старуха плакала и целовала своего сына. Две запачканные американские девочки вытащили чемоданы на колесиках. Немка кормила своего ребенка из банки и называла его Schweinchen [66] . Они все выглядели как беженки. Я тоже.