— Н-нет.

— Понятно, — он удовлетворенно взялся за вторую чашку.

— Теперь я хочу вас спросить.

— О чем?

У Корделии гулко заколотилось сердце.

— Зачем вы даете себе труд являться в дом Фергюсонов, чтобы оскорблять их, когда это можно было бы делать и за его пределами?

Он вытаращил глаза, стараясь угадать, что кроется за враждебным выражением ее лица. Потом сказал:

— Ну что ж. Может быть, вы и не из того теста, что Маргарет, и будете только рады превратиться в предмет обстановки, стать еще одной служанкой в доме старого дьявола, чем-то вроде марионетки, которая станет плясать, когда он дергает за ниточки. Хотя… я не думаю. У прелестной кошечки есть коготки.

Корделия спросила:

— Могу я предложить вам еще чаю, мистер Мэссингтон?

— Спасибо.

Они в молчании пили чай.

— Вообще-то я приехал справиться, не нашелся ли бювар Маргарет, в котором она хранила некоторые семейные документы.

— К сожалению, мне неизвестно. Пойду спрошу тетю Тиш.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Я заеду в другой раз.

— Как только бювар найдется, вам его сразу вышлют.

— Вижу, у юной леди высоко развито чувство собственного достоинства.

— А вы ожидали другого?

— Постойте. Как долго вы замужем — два месяца? Да, пожалуй, не ожидал. У вас есть братья и сестры?

— Да.

— Вы их любите?

— Конечно.

— Представьте себе, что одна из ваших сестер вышла замуж, была несчастлива, жила не в ладах со свекром и постепенно превратилась в тень мужа, а потом начала чахнуть и умерла, — вам бы это понравилось?

— Разумеется, нет.

— Мир — скверное место, знаете ли.

Корделия подумала и спросила:

— Вы женаты, мистер Мэссингтон?

— Нет.

— Теперь представьте, что женаты и обожаете свою жену, счастливы с ней. И вдруг является некто и говорит то же, что вы мне. Вы бы обиделись?

— Нет — если бы это была правда.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду?

— Понимаю, — протянул Мэссингтон. — Но вы сами во всем убедитесь. Леопард не меняет своих пятен. Это относится и к Фредерику, и к бесценному Бруку.

Конец чайной церемонии прошел в молчании. Наконец гость поднялся на ноги.

— Благодарю вас, кузина, за приятно проведенное время. Кажется, мы что-то вроде родственников?

— Не думаю.

— Оно и к лучшему. — Он улыбнулся и еще раз окинул ее оценивающим взглядом. — Не забудьте, элементарный этикет требует отдавать визиты.

— Благодарю вас. Я редко выезжаю одна.

— Я в этом уверен. С таким-то свекром! Не то чтобы он намеренно лишал вас удовольствия, просто он не выносит ничего такого, в чем сам не принимает участия. Ему не приходит в голову, что обитатели Гроув-Холла могут иметь свою жизнь.

Вечером мистер Фергюсон был в одном из своих лучезарнейших настроений. Корделия давно заметила, что на нем благотворно сказывается присутствие мистера Слейни-Смита.

Мистер Слейни-Смит был лучшим другом мистера Фергюсона, которого тот выделял из всех знакомых и к которому частенько обращался за советом, тем самым поднимая его на недосягаемую для смертных высоту.

Он был по профессии дегустатором чая, но два раза в неделю читал в Карпентер-Холле, на Брук-стрит лекции по биологии. Труд "Происхождение видов" всего семь лет как появился в печати, и мистер Слейни-Смит находился на передовых рубежах ожесточенной битвы, в основе которой лежал спор о теле и душе человека. Его не устраивал умеренный агностицизм Дарвина: он был воинствующим атеистом, готовым вонзить клинок в любого окопавшегося клерикала, который встанет у него на пути. Его атеистический фанатизм почти граничил с религией. Ни один поп или дьякон так безоговорочно не верил в Священное Писание, как он — в постулаты Гексли. Принцип естественного отбора в его голове трансформировался в самодовлеющий жупел. Борьбу за существование он понимал в буквальном смысле — как кровавую битву не на жизнь, а на смерть. В природе изначально заложено зло — это доказано наукой, логически обосновано и подкреплено неопровержимыми фактами. Надежды нет. Человек одинок в джунглях. Долой Бога и фарисеев!

В пропаганду этих взглядов он вносил так много энтузиазма, как будто считал любое подобие религиозной идеи вызовом себе лично. Старший брат перестал разговаривать с ним после того, как Слейни-Смит встретил свою возвращающуюся из воскресной школы племянницу вопросом: "Ну как, Энни, видела ли ты сегодня Иисуса Христа?"

Это был высокий, тощий человек с квадратными плечами и темно-карими в золотистую крапинку глазами. Свои волосы песочного цвета он зачесывал назад, оставляя пышный кок надо лбом; он также отращивал длинные, свисающие по обеим сторонам рта усы. Тетя Тиш говаривала в тесном семейном кругу "Мистеру Слейни-Смиту следовало бы… э… подстричься и сбрить эту пакость. Так не годится — особенно для дегустатора".

Девять его детей воспитывались в строгости: к примеру, им не разрешалось, пока папа дома, спускаться вниз; то же правило распространялось на его жену.

То, что мистер Слейни-Смит был с радостью принимаем в Гроув-Холле, выглядело немного нелогично: мистер Фергюсон был ревностным католиком — не пропускал ни одной воскресной службы, финансировал деятельность приходской церкви и подкармливал ректора и членов церковного совета. Однако мистер Фергюсон гордился широтой своих взглядов, и ему было интересно выслушать другую сторону. Он вообще предпочитал подвергать все и вся беспристрастному анализу, поддерживал новые веяния и приглашал к себе их носителей, либо выписывал книги, если носители были далеко или уже умерли.