Он осмотрел дверь, подергал замок. Как бы хотел он войти сюда с Евгенией и… Он не знал, венчают ли в таких церквях.

Костас сел на ступеньки, подпер рукой подбородок. Как жаль, что так глупо вышло. С одной стороны, он уважал принцип Евгении — если мужчина способен изменить однажды, он может это сделать снова. Сам видел — так бывает. Тому пример его немецкий приятель, с которым они познакомились в Дахабе, на Красном море, — в Египет он ездил еще до того, как переселился в Грецию. Парень женат, его беременная жена осталась в Гамбурге, а он проводил ночи с ныряльщицей из Швеции.

Потом они встречались в Москве с этим парнем, он рассказал, что у него родился сын. В Гамбурге, слава богу, усмехнулся Костас. Не в Стокгольме.

Он тоже хотел сына, дочь, много детей. Но только тех, которых родит Евгения. Ева.

Он улыбнулся. Они с Лилькой здорово придумали — Лилит и Ева. Они рассказывали ему, как проверяли на верность мальчишек, которые волочились за Евгенией… Это тоже ему нравилось. Ты молодец, Лилит, хвалил он Лильку.

А потом проверили его? Костас резко выпрямился. Да, проверили. Испытания он не выдержал.

Но почему все-таки? К Лильке его никогда не влекло, что же случилось с ним в тот вечер? Ведь он не пил ничего, даже пива.

Он обошел вокруг церквушки. Вернулся к двери. Снова подергал, будто надеялся, что если войдет, то узнает ответ. Он поднял голову, посмотрел на иконку над входом. Святой Николай взирал на него — с сочувствием. Или он хочет навести на мысль… подсказать?

А может быть… у Лильки были какие-то духи?

Но он бы почувствовал.

Он помнит, как уткнулся носом между ее грудей, они сдавили ему ноздри, ничего, кроме запаха кожи, только он, сладковатый… Не такой свежий, как у Евгении. С тех пор он много читал и узнал о запахах кое-что. Мы пахнем тем, что едим. Евгения любила фрукты, а Лилька не могла жить без мяса.

Помнил он и другое, как бы не хотел забыть — собственное отчаяние. Он знал, что должен оторваться от Лильки, но его плоть искала свой путь. Лилька не впускала его. Она завлекла его, играла с ним, но не давала сделать то, за чем влекла. Она возбуждала, доводила до экстаза, но уворачивалась.

Это была чистая правда, когда он кричал Евгении:

— Ничего не было! Ничего!

Уже после, когда Евгения не поверила ему, он сам засомневался.

Иногда его охватывала злость на Евгению. Хорошо, даже если бы что-то произошло по дури, глупости, неизвестно, почему еще? Неужели это причина для разрыва навсегда?

Но полного разрыва нет, успокаивал он себя. Это размолвка, рана затянется со временем. С того дня он старался не замечать призывные взгляды женщин, он жаждал взгляда только одной.

Костас звонил Евгении, она говорила с ним, он заставлял себя думать, что этого ему достаточно. Пока достаточно, по крайней мере, его разуму. С плотью можно договориться — мужчины знают, как.

А она? Как Евгения справляется с собой, с тревогой думал он ночами. Она пылкая женщина, нежная. Она из тех, кого надо обнимать каждую ночь, ласкать и нежить.

Костас не верил, что Евгения выбросила его из головы. Тетка Мария часто летала в Москву. Она виделась с Ириной Андреевной, с Евгенией, говорила, что все будет хорошо… Тетка всегда любила его больше других племянников и племянниц.

— Никого нет в ее сердце, успокойся, — твердила она ему. — А я есть? — хотел спросить он. — Евгения занимается только приманками. Больше ничем. Феромоны, феромоны, феромоны… Наследство надо отрабатывать. Сам знаешь — бабушка и мать приготовили ей занятие на всю жизнь. Подруга тоже работает у Карцевой.

Костас почувствовал, как загорелась кожа под футболкой. Лилька могла приманить его феромонами?

Костасу стало зябко. Он посмотрел на небо, оно, как и прежде, оставалось безмятежно-голубым. Потом его взгляд прошелся по морю — оно спокойно, полный штиль. Это внутри у него хмуро и мятежно…

А если Евгения попросила Лильку протестировать его? Он представил, как она дает подруге что-то и говорит:

— Подмани… Проверь.

Сердце заныло — ну и дурак ты, Костас. Разве не помнишь ее лицо? Когда она увидела его в постели с Лилькой. Нет, Евгения никогда бы так не поступила.

А Лилька? Лилька могла взять приманку сама.

Так что теперь? Срочно позвонить и сказать: спроси Лилит, моя дорогая Ева, не приманила ли твоя подруга меня феромонами?

Глупо. Тогда что делать? Ничего. Когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Так говорит дядя Никос, а уж он-то никогда не остается в проигрыше.

Костас встал, потянулся. Мышцы ожили, теперь под футболкой обрисовался тугой живот. Он в хорошей форме. Ему тридцать один год. Он любит женщину, которая должна понять его и простить.