— Постой, соуса возьми, — сказал он, удерживая руку Левина, который отталкивал от себя соус.

Левин покорно положил себе соуса, но не дал есть Степану Аркадьичу.

— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, все; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради бога, будь вполне откровенен.

Сократ еще немного подался вперед и глаза его засветились ярким оранжево-желтым светом.

— Я тебе говорю, что я думаю, — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина… — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, что будет, особенно по части браков.

Оба они засмеялись, однако смех Левина был скорее нервным, чем веселым. Его истинное душевное состояние можно было прочесть по глазам Сократа, в которых быстро мигали огоньки — желтые, красные, оранжевые.

— Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.

— То есть как?

— Так, что она мало того что любит тебя, — она говорит, что Кити будет твоею женой непременно.

При этих словах лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка к слезам умиления.

— Она это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, — сказал он, вставая с места.

Сократ подскочил следом за хозяином, глубоко посаженные лампочки-глаза вспыхивали попеременно красным и оранжевым, оранжевым и желтым, желтым и красным.

— Да садитесь же, — прикрикнул Стива на обоих, в то время как Маленький Стива подавал сигналы своему собрату, дисплей которого ярко сверкал.

Но Левин не мог сидеть. Он прошелся два раза своими твердыми шагами по клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез, и тогда только сел опять за стол.

— Ты пойми, — сказал он, — что это не любовь.

— Не совсем любовь! — выпалил Сократ высоким голосом.

— Я был влюблен, но это не то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной.

— Сила, сила, всемогущая сила!

— Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь как счастье, которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни. И надо решить…

— Надо, надо, надо решить это сейчас! — взревел Сократ.

— Для чего же ты уезжал? — поинтересовался Облонский.

— Ах, постой! Ах, сколько мыслей! Сколько надо спросить!

Сократ начал наматывать круги вокруг стола, бибикая, жужжа и присвистывая в невероятном возбуждении.

— Ты ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, что сказал. Я так счастлив, что даже гадок стал; я все забыл… Я нынче узнал, что брат Николай… знаешь, он тут… он болен… я и про него забыл. Но одно ужасно… Вот ты женился, ты знаешь это чувство…

Сократ уже вращался на месте, его глаза лихорадочно блестели, но Левин не замечал этого.

— Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим… не любви, а грехов… вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно…

— Отвратительно, отвратительно!

— И поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.

— Недостойным, недостойным, недостойным! — закричал Сократ. Раздался ужасный скрежет, и перегревшийся робот, выпустив струйку пара, непроизвольно погрузился в Спящий Режим.

Левин выругался, перезагрузил своего робота-компаньона и осушил бокал. Два друга сидели в тишине, ожидая, пока Сократ перезагрузится. По всему ресторану слышался звон чайных чашек, на кухне кипел I/Самовар/1(8); робот-светильник I класса автоматически зажегся, когда в помещениях стало слишком сумрачно; с улиц слышались шаги марширующих 77-х и короткие команды Смотрителя.

— Одно еще я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского? — спросил Степан Аркадьич Левина.