— Я только одно еще скажу: вы понимаете, что я говорю о сестре, которую я люблю, как своих детей. Я не говорю, чтоб она любила вас, но я только хотела сказать, что ее отказ в ту минуту ничего не доказывает.

— Я не знаю! — вскакивая, сказал Левин. — Если бы вы знали, как вы больно мне делаете! Все равно, как у вас бы умер ребенок, а вам бы говорили: а вот он был бы такой, такой, и мог бы жить, и вы бы на него радовались. А он умер, умер, умер…

— Как вы смешны, — сказала Дарья Александровна с грустною усмешкой, несмотря на волнение Левина. — Да, я теперь все больше и больше понимаю, — продолжала она задумчиво. — Так вы не приедете к нам, когда Кити будет?

— Нет, не приеду. Разумеется, я не буду избегать Катерины Александровны, но, где могу, постараюсь избавить ее от неприятности моего присутствия.

— Очень, очень вы смешны, — повторила Дарья Александровна, с нежностью вглядываясь в его лицо.

Левин и Сократ объявили о том, что пора ехать; Долли вместе со своим роботом вышли во двор проводить их. Прежде чем вернуться в дом, Долли остановилась и вдруг услышала слабый, но вполне отчетливый шум неподалеку: «Тика-тика-тика… Тика-ти-ка-тика… Тикатикатикатика…»

— О, господи… — произнесла Долли. Соглашаясь с хозяйкой, Доличка отозвалась: — И вправду, боже мой…

— Ну, так что же я сделаю? — сказал Левин Сократу на следующее утро, когда они присоединились к группе мужиков, везших свежую партию руды к плавильным печам. — Как я сделаю это?

Он пытался выразить своему роботу все то, что передумал и перечувствовал после визита к Долли. Сократ, используя возможности усовершенствованных схем, позволявших ему рассудительно мыслить и давать дельные советы, разбил все думы и чувствования хозяина на три группы.

В первую вошли: отречение от старой жизни, от бесполезных знаний, от ни к чему не годного образования. Это отреченье доставляло Левину наслажденье и было для него легко и просто. Мысли и представления во второй группе касались той жизни, которою Левин желал жить теперь. Простоту, чистоту, законность этой жизни он ясно чувствовал и был убежден, что он найдет в ней то удовлетворение, успокоение и достоинство, отсутствие которых он так болезненно чувствовал. Но третья группа в основании своем имела вопрос о том, как сделать этот переход от старой жизни к новой. И тут ничего ясного Левину не представлялось.

Ловкий и внимательный Сократ быстро разбил эти возможные варианты развития событий на разделы и подразделы.

Возможность 1.Жениться?

Возможность 2.Иметь работу и чувствовать необходимость ее?

Возможность 3.Оставить Покровское?

Возможность 4.Купить землю?

Возможность 5.Приписаться в общество?

Возможность 6.Жениться на крестьянке?

— Как же я сделаю это? — опять спрашивал он смущенно Сократа.

Логические схемы робота снова принялись за работу.

— Ничего, ничего, — сказал Левин тогда. — Я обдумаю это позже. Одно верно, что эта ночь решила мою судьбу. Все мои прежние мечты семейной жизни вздор, не то.

— Вздор, — неохотно повторил Сократ, одновременно не желая соглашаться с мрачными выводами хозяина и противоречить ему.

— Все это гораздо проще и лучше…

— Хозяин?

— Как красиво! — воскликнул Левин, и Сократ вскинул голову, чтобы увидать то, на что указывал Константин Дмитрич: дневной метеоритный дождь с бесчисленным количеством золотисто-красных звезд прошел над самою головой его на середине чистого неба.

— Как все прелестно в это прелестное утро! И когда успело образоваться это все? Недавно я смотрел на небо, и на нем ничего не было — только облака и нежное сияние солнца. Да, вот так-то незаметно изменились и мои взгляды на жизнь!

Пожимаясь от холода, Левин быстро шел, глядя на землю.

— Это что? Кто-то едет, — сказал он, услыхав бубенцы, и поднял голову.

— В сорока шагах от вас, в том направлении, — указал Сократ.

Действительно, в сорока шагах от Левина, по той дороге-муравке, по которой он шел, ехала карета, запряженная четырехгусеничным Тягачом. Гусеницы были узкие, предназначенные больше для города, однако ловкий водитель держал дышлом по колее, так что карета бежала по гладкому.