Для чего?

Зачем все это сделали с отцом?!

— Отец… — Жуков-младший боялся, что не сдержится, разрыдается, как пятилетняя девчонка. — Потом поговорим. Сейчас надо выбраться отсюда.

Владлен Жуков улыбнулся.

От улыбки той едва не подкосились ноги. Представьте: вам подмигнула сама смерть. Смерть в обличье человека, который знает, что осталось ему чуть-чуть и не спасти его никак. Но знание это не помогает смириться с неизбежным. Он не хочет умирать. Всеми силами, дыханием, током крови борется он, пытаясь гибель свою предотвратить — не отсрочить, а победить! И при этом все же знает, знает, черт побери, что обречен!

Лучше уж сразу — короткую очередь в грудь.

Перед глазами вспыхнуло: мама падает в кресло, алые пятна, мама…

И вновь четко, в меру громко:

— Сынок, мне не подняться. От головы, сам видишь, мало что осталось. Моя центральная нервная система подсоединена к мнемокатору. Это устройство взламывает память, высасывает из меня все, что дорого. Я уже не помню, как впервые взял тебя на руки.

— А как учил меня читать?

— Этого мне тоже не оставили.

— А как познакомился с мамой? А как мы собирали железную дорогу? А как мультики смотрели вместе, обнявшись и укрывшись пледом? А…

Владлен Жуков молчал. И это молчание было красноречивее всех слов, всех слез и проклятий.

— Надо уходить отсюда. Мы еще сумеем прорваться, пусть даже они оцепили здание. Скоро пойдут на штурм. Мы справимся с осназом, мы сумеем! У меня есть друг, Тарсус, он сильный, он… — Иван говорил и говорил, не в силах остановиться. И он хотел, очень хотел поверить себе.

— Сынок, отсоединишь меня от мнемокатора — и я тотчас умру. Такой вот постельный режим. Меня убивает то, без чего мне уже не выжить. — Отец замолчал, затем перевел взгляд на Тарсуса. — Эй, перс, выйди-ка вон.

Повесив на плечо автомат, подпольщик скрестил руки на груди, но и только.

— Будь добр. — Иван тронул его за плечо. — Пожалуйста.

Нельзя и мысли допустить, что все напрасно. Надо лишь уговорить отца. Ну должен же быть какой-то выход!..

Они остались одни, и отец попросил выслушать его, не перебивая.

У него забрали память о самом прекрасном, что было в жизни, и тем мерзостнее ему представляется то, что было сделано во имя Революции. Он, Владлен Жуков, действительно выступил против режима. Не против Председателя — актера, куклы, но против власти элиты. Почему он это сделал? Да потому, что страна катится в никуда. В экономике, во всех сферах вообще в лучшем случае — ничем не подкрепленный оптимизм! — стагнация. За поясом выжженной земли соседи давно уже опередили Союз во всем, в чем только можно, — в культуре, в науке…

— Представляешь, сынок, Китай построил на Луне два купольных города…

Слова отца доносились словно бы издалека. Личная картина мира Жукова-младшего с недавних пор существенно изменилась. Аксиомы превратились в эфемерные пустышки. Но то, что говорил отец… Это же вообще ни в какие ворота! Владлен Жуков — предатель?! Так значит, наказание заслужено, и получается, Гурген Бадоев — не предатель, но герой, выявивший врага народа?!

Настоящего врага, а не придуманного СМИ.

В меру громко, четко:

— Дешевая низкосортная продукция Союза, производимая трудовыми лагерями, еще пользуется спросом на внешнем рынке. Но спрос падает. Особенно это заметно стало в последние годы. Да и главное достояние страны — восстанавливаемые ресурсы — восполняется не так, как бы того хотелось элите. Несмотря на пропаганду и всяческие поощрения, среди рабов назрел демографический кризис. Смертность в лагерях удручающе велика из-за ужасной экологии и условий труда, почти во всех семьях по одному ребенку, да и то лишь половина из этих детей доживают до совершеннолетия…

Лагеря? Рабы? Кризис? Слова эти отскакивали от Ивана, не оставляя на поверхности души ни единой зазубрины. Он не понимал их смысла. Да и не хотел вникать. Владлен Жуков — предатель. Бадоев — герой. Только это имело значение.

— Перемены нужны прямо сейчас. Завтра будет поздно. Я не задумывался раньше об этом, но потом… У меня же есть ты, сынок. Тебе жить завтра. Тебе и моим внукам. Не хочу, чтобы вы окунулись в то дерьмо, в котором столько лет барахтаемся мы. Я говорю о Революции…

Речи отца раздражали.

Революция — дерьмо?! Как такое вообще могло прийти ему в голову?! Это, наверное, из-за того, что ему вскрыли череп, эти провода, сетки… Жуков-младший привык безоговорочно верить Жукову-старшему. Но то, что говорит отец, противоречит всему, что делало Ивана собой, — его мировоззрению, воспитанию. Одно дело — узнать, что в самой счастливой стране возможна ложь, что тут запросто преследуют ни в чем не повинного гражданина, а иное — отринуть саму основу, отказаться от воздуха, которым дышишь. Ведь что тогда? Повиснуть в вакууме, задохнуться? Сойти с ума? Всю жизнь отец учил Ивана, что лучше страны, чем Союз, нет, что Революция — самое прекрасное, что случилось здесь. А теперь он говорит обратное.