— Я пошел к Тиму Расселу и попросил его о помощи, Пейдж. Но он мне отказал. Он сказал, что семья Вороновых умерла для его жены, а значит, мертва и для него.

Ее глаза заблестели.

— Ах, Алексей, мне так жаль.

— Она умерла в муках, потому что я не мог ее спасти. Я пытался, но не смог.

— Ты не виноват в этом, — сказала она решительно.

Слезы катились по ее щекам, и он проклинал себя за то, что ее расстроил. Зачем он обременяет Пейдж своими проблемами? Ему хотелось рассказать ей о прошлом, но теперь, когда она обо всем узнала, он пожалел, что открыл рот. Он должен был заставить ее снова улыбаться.

— Я никогда никому не говорил о том, что произошло, — резко произнес он. — Я не рассказывал Катерине о своем визите к Расселу. Мой рассказ ничего бы не изменил.

— Ты ни с кем не делился своими переживаниями целых пятнадцать лет? Ах, Алексей! — Она покачала головой. — Почему ты такой упрямый?

Он моргнул. «Упрямый? Разве?»

— У меня не было оснований говорить об этом кому бы то ни было, любимая моя. Это не упрямство.

Она обхватила ладонями его лицо:

— Нет, упрямство. Нельзя держать в душе такие переживания. Они гложут тебя. Ни к чему хорошему это не приведет.

Он накрыл ладонями ее руки:

— Я ведь больше не скрываю свои переживания.

Ты обо всем знаешь. Знаешь, почему я никогда не смогу простить семью Рассел. Они забрали у меня гораздо больше, чем земли и деньги.

Она приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его рту. Он почувствовал соленый вкус ее слез, и его поразило осознание того, что Пейдж плачет потому, что ему сочувствует.

Когда она отстранилась от него, ее красивое лицо было грустным. Ему хотелось уложить ее обратно в кровать и заставить забыть обо всем, что он ей сказал. Алексей не понимал, почему проговорился, однако чувствовал, что с его плеч сняли тяжелый груз.

— Ты должен его простить, — сказала она тихо. — Обида тебя убивает.

Он знал — она говорит серьезно, и насторожился.

— Нет, обида придает мне сил идти вперед. Она помогла мне добиться успеха. — Он развел руки, указывая на все вокруг. — Если бы у меня не было цели, я, возможно, ничего бы этого не имел. И хотя я готов все продать ради того, чтобы Катерина была жива, я не изменю того, что сделал, дабы стать таким, какой я сейчас. И я буду по-прежнему делать все, чтобы расширять деловую империю ради тебя и нашего ребенка.

— Я не хочу, чтобы ты добивался этого ценой своего душевного спокойствия! — воскликнула она. — Нет ничего важнее… — Пейдж широко раскрыла глаза, ее нижняя губа подрагивала. Сердце Алексея глухо стучало.

— Важнее чего, Пейдж?

— Тебя и меня, — наконец сказала она. — Я люблю тебя, Алексей. Наверняка ты уже об этом догадался.

У него сдавило грудь. Ее слова наполнили пустые уголки его души, заставляя испытывать мучительную радость. Пейдж не была первой женщиной, которая призналась ему в любви, но оказалась первой, чьи слова так глубоко ее тронули.

«Почему?»

Алексей запаниковал. Как он мог позволить такому случиться? Объективно он мог признаться в том, что нуждается в ней. Находясь рядом с Пейдж, он становился намного счастливее, чем когда-либо за долгие годы. Услышав слова ее признания, он словно обрел второе дыхание.

Но с эмоциональной точки зрения он не мог посмотреть правде в глаза прямо сейчас. Потому что желание и любовь подразумевают потерю, боль и неопределенность. Он поклялся никогда не позволять себе увлекаться кем-то настолько, чтобы от этого зависело его счастье. По горькому опыту Алексей знал — все хорошее когда-нибудь кончается.

— Ты что-нибудь мне ответишь? — спросила она, и он понял, что молчал слишком долго.

Она пристально разглядывала его лицо. Хотя он не знал наверняка, что за эмоции она прочла в его лице, судя по ее скорбной гримасе, увиденное ей не понравилось.

— Какого ответа ты от меня ждешь? — сказал он, словно не понимая.

Алексей не мог признаться ей в том, как боится, что чувство захватит его целиком. Он не мог подобрать подходящие слова для того, чтобы ответить, и не был уверен, что она желает услышать его ответ.

Пейдж крепче запахнула халат:

— Никакого, Алексей. Забудь.

— Ты должна спать, — грубо произнес он. Ему снова захотелось ее обидеть, и он возненавидел себя за это. — Благополучие ребенка зависит от твоего здоровья.

Она вздрогнула, будто он ее ударил:

— Ребенка? Да, конечно. — Пейдж коснулась рукой живота.

Алексей не знал, что сказать. Он был не в силах что-либо изменить. Он не мог сказать ей того, что она хотела услышать, и заставить ее снова улыбаться. Это было невозможно.