– Успеет? – спросил Балабан.

Полковник подошел к карте, подумал.

– Успеет, – сказал он, – вылетит раньше вас, дотарахтит, опустится. А там Лелюков вышлет партизан к условному месту… Кстати, условное место – сожженное село Чабановка. Еще в прошлом году сжег его Мерельбан. В районе Чабановки Лагунов.

– Есть, товарищ полковник.

– По-моему, – сказал полковник Балабану, – надо будет согласиться с Лагуновым. Там у них столько огневых точек, подвижных бронепостов, что нет смысла устраивать сражение. Побьем зря народ. Ну, Балабан, желаю успеха!

Ася поджидала нас в отдалении. Балабан задержался у полковника; мы поднялись из штаба, остановились у тамарисков.

Звездное небо опустилось над хребтом, над его лесистой грядой, над невидимым ночью мысом, куда уходили густые плескучие волны, игравшие отражениями звезд.

Вместе с Балабаном мы поехали на аэродром.

– Отряд расположился на траве возле самолетов. При нашем появлении парашютисты вскочили. Среди этих неуклюжих от парашютов фигур я заметил Дульника, подозвал его, чтобы передать ему дополнительные данные.

Мы шли на операцию на трех грузовых самолетах. Каждый парашютист имел три зажигательные двухкилограммовые бомбы, автоматы и кинжалы; у офицеров и старшин – пистолеты. У каждого – по четыреста патронов и по семь ручных гранат.

Из продовольствия – кило двести граммов шоколада, триста граммов галет, фляги, наполненные спиртом.

Все документы, ордена, бумажки и письма были сданы в штаб. Наша форма – комбинезон, под ним свитер, ботинки, шлем, ранец. Балабан был одет так же, хотя сегодня он должен был только вывезти группу, сбросить и вернуться обратно.

– Теперь мы еще раз можем восстановить в своей памяти уроки отчаянного капитана, – сказал мне Дульник, усаживаясь на железную лавку внутри самолета. – Парашютно-диверсионное дело чрезвычайно интересное, дерзкое, где и группе и каждому индивидуально предоставляется большая свобода Действий.

– Запомнил, – удовлетворенно сказал Балабан, поймавший своим острым слухом слова Дульника.

Кое-что этот жулик запомнил, – Дульник постучал пальцем в свою грудь, – еще с Херсонеса, товарищ подполковник.

– Ну-нy, злая же память у тебя, старшина, – с шутливым укором сказал ему Балабан.

– Диверсанту нужна память, так как он лишен карандаша и бумаги, – сказал Дульник. – Письменные принадлежности у Аси в ее ящике.

– Нашли канцелярский магазин! – сказала Ася.

Девушка тихим, ласковым голосом инструктировала запасного радиста, молоденького паренька, присланного из школы связи и впервые идущего в операцию. Паренек глядел на Асю изумленными, немигающими глазами.

– Когда нас сбрасывали на Озерейку, – сказал Дульник тихо, обращаясь только ко мне, – второй радист оказался предателем, и она сама с ним расправилась. Только ей ни-ни: Ася не любит подобных воспоминаний. Этот галчонок, видно, информирован. Видишь, с каким испугом он на нее глядит.

– А по-моему, с обожанием…

Завибрировала дюралевая обшивка самолета. Бортовой механик задраил грузовой люк, осмотрел на окнах светомаскировочные шторки, прошел в кабину.

Горели две лампочки в плафонах. Десантники сидели один возле другого, с автоматами у колен. У турельного пулемета на висячем сиденье скорчился. стрелок. Дверца в кабину была полуоткрыта. Лунным светом фосфоресцировали циферблаты приборов управления.

Mo юры взревели сильнее, под ногами дрогнул пол.

Я вижу локоть пилота и половину его спины. Локоть делает какое-то движение, чуть сгибается спина. Баллоны гудят по щебенчатому грунту, по брюху машины бьют камешки – и все. Мы в воздухе. Смотрим на часы, чтобы засечь время. Теперь мы вступили з строгое расписание операции. Вслед за нами пробегут по летному полю вторая и третья машины и лягут на тот же курс. Посты наблюдения пропустят наши воздушные бриги, летящие над Черными парусами без опознавательных ракет. Так таинственно уходят в бой отряды парашютистов-диверсантов.

И все же Большая земля не оставит нас. Условные знаки будут итти с бортов наших воздушных кораблей. Большое хозяйство включается в наш маршрут. Так в механизме часов пружина приводит в движение десятки передаточных шестеренок.

Из радиорубки доходят птичьи писки передатчика и вслед за однообразными «ти-та-та», «ти-та-та» в эфир уходят пятизначные группы кода.

К этому татаканью с профессиональным вниманием прислушивается Ася, потом закрывает глаза и сидит с опущенными ресницами, выгоревшими от солнца. Сидящий рядом с ней молодой радист почтительно рассматривает ее мальчишеское курносое лицо, забрызганное веснушками, и постепенно обретает спокойствие. Мы понимаем чувства этого паренька; каждый из нас уже испытал это перед первым боем.