– Что же все знают?

– То, что Волынский, Донадзе и Шувалов прихватили водолаза и отправились в Феодосию.

– Кто сказал тебе об этом, Камелия?

Камелия улыбнулась:

– После полуночи пришла смена боевого охранения Пришли и поделились.

Я вышел из землянки и направился к Лелюкову.

Лелюков читал при свете карманного фонаря «Войну и мир». Рядом с книгой лежали пистолет и второй, запасной, фонарь. Василь лежал у входа: пришлось через него переступить. Он не шевельнулся, но глаза его были полуоткрыты, и он наблюдал за нами.

– Волнуешься? – Лелюков отложил книгу – Доктор-то, оказывается, большой друг вашего дома.

– Почти родной. Об операции многие знают, Лелюков.

– Ну?

– Точно знают даже, кто ушел.

– От кого узнали?

– Пришла смена боевого охранения южного сектора, рассказали. Надо за болтовню построже наказывать.

– Теперь не страшно, Сергей: задание либо выполнено, либо провалено… А если из боевого охранения южного сектора пришел твой отец, накажем?

– Отец не мог рассказывать.

– Рассказывал.

– Не мог, Лелюков!..

– А ты, брат, не серчай. Рассказал он по моей просьбе. Почему? Да потому, что раненые ждут помощи, а здоровые шепчут: нужен, мол, только здоровый, а как свалился с ног – забудут. Понял? Вот я и поручил комиссару не скрывать того, что сам командир отряда выехал на задание, за хирургом. Раненые успокоились, ждут… Дульника проведал бы, ждет тебя.

– Сейчас пойду к раненым…

– Он хороший парень, но ранен по собственной глупости. Кто это вас учил насвистывать и в полный рост уходить от противника? Спина врага, как говорят, прибавляет смелости. – Лелюков посмотрел на часы. – Время прибыть им. Василь!

– Есть Василь! – отозвался Василь, вскочив.

– Послушай-ка, Василь, не стреляют ли в той самой стороне.

– Есть послушать, товарищ командир!

Василь вышел.

– Вот-вот начнется штурм Крыма, – сказал Лелюков, – скоро выйдем из лесов и будем биться в чистом поле, грудь с грудью. Ты знаешь, как надоело играть в жмурки! Три года воюем. Вот тоже так давно наши люди воевали, отстаивали родину. – Он взял в руки книгу. – Хорошая книга! Третий раз перечитываю.

Василь вошел, доложил каким-то надтреснутым голосом:

– На «дабле» посадочные прожекторы, кричит дурная неясытка… а выстрелов нет.

…Я вошел в госпиталь – длинную землянку, похожую на овощехранилище, освещенную подвешенными на черный смоляной провод электрическими лампами.

Ближе к выходу, на земляной тумбе, занавешенной простынями, гудела центрифуга и слышалось посапывание автоклава.

Раненые лежали по обе стороны узкого прохода, утоптанного свеженакошенной травой. Меня обдало запахами табака, нечистого человеческого тела и животворным, неистребимым ароматом увядающей лесной травы.

Топчаны, сбитые из грубораспиленных самими же партизанами досок, на которых лежали раненые, терялись в глубине землянки.

Ко мне подошел Габриэлян, невысокий молодой и чрезвычайно стеснительный человек, и принялся сбивчиво оправдываться.

– Лучше признаться, чем искалечить навек человека, – взволнованно говорил он, глядя на меня своими большими карими глазами, окаймленными темными кругами. – Если скоро будет настоящий хирург, я не буду раскаиваться в том, что честно признался в своей беспомощности. Когда дело касается человеческой жизни, нельзя играть в самолюбие. Не правда ли, товарищ начальник?

– Правда, правда, товарищ Габриэлян.

– Скоро должен быть хирург?

– Да.

– Для раненых эта новость была полезней люминала, а то его ели, как яичницу.

– Как парашютист?… Дульник?

– Ай-ай-ай! – шутливо застонал Дульник, приподнимая голову. – Он еще спрашивает? Неужели прошел бы мимо, а?

Дульник казался совсем маленьким под тонким, стираным одеяльцем. Его худое, щуплое тело, казалось, можно было поднять и нести, как пушинку, Ничего страшного не было в этом человеке, отправившем на тот свет не один десяток врагов. Тощие руки лежали поверх одеяла, у ключиц запали ямки.

– Возле меня дежурила Камелия… все время… – тихо, прерывисто сказал он. – Пойди погляди раненых, ты же начальник. Много значит слово. Ой, как много значит! Вот ты поговорил со мной, и полный 404морской порядок, хоть опять документы в сейф, куртку на плечи, автоматный ремень на шею…

Дульник устал, замолчал. На нижние веки легли его удивительно длинные и густые ресницы.

Камелия сидела вдали, возле раненого, разбросавшего руки и ноги и с каждым вздохом с болезненной, горячечной жадностью глотавшего воздух запеченными до черноты губами.