Они пришли сюда и убивают наших детей? Почему же мы склонны так быстро прощать?

Петя преследовал меня. Мне невмоготу было находиться здесь, вдали от событий, от Волги, где дрались моя рота, мои друзья.

Доктор назначил мне еще неделю. А потом комиссия. А потом?… Я не повторял больше своих просьб: надо было усыпить бдительность. Я решил бежать, не дожидаясь ночи. Нетрудно было раздобыть свои вещи, шинель. Оставался в складе пистолет, как обычно отбираемый у раненых при поступлении в госпиталь. Его невозможно было добыть. Я решил временно пожертвовать своим пистолетом, лишь бы бежать!

Я сбежал из Бекетовки в кабинке грузовика, доставлявшего мины к передовой. Добрался до своего полка. Прихрамывал первое время. А потом все зажило на ходу.

Мы наступали. Пришло время, когда мы застучали прикладами в чугунные стенки «котла». Пройдя окраинами Ельшанки, мы вступили в разрушенный, забаррикадированный город.

Город, где прошла боевая юность отца.

Я дрался в развалинах Сталинграда, на этажах, в подвалах – везде, Только семнадцать человек из своей роты я довел до того дня, когда горнисты протрубили отбой.

В последний день мы взяли в плен двести сорок два немца. Враги вышли к нам из подвалов, жалкие, обмороженные. Да, таких нельзя убивать.

Как были не похожи эти солдаты, грязные, с обмороженной кожей, на тех солдат, которые вышагивали бравой поступью в лунной ночи Ставрополья!

Я подошел к одному пленному, спросил его имя.

– Мерельбан, – ответил он, – Фридрих Мерельбан.

У Мерельбана были сильно отморожены руки. Пожалуй, мало сказать – сильно. Руки его были просто ужасны, покрытые уже инеем по мерзлому гангренозному мясу. Обшлага рукавов его мундира стали узки, примерзли к мясу и лопнули. Пальцы торчали, словно деревяшки. Я взял его палец, и вдруг… палец, не загнувшись кверху, надломился. Я отдернул руку. Немец почтительно закивал головой. Он не чувствовал боли.

– Ничего», – успокаивающе бормотал немец. – Русские сделают мне железные руки, чтобы задушить Гитлера.

– Отведите пленных в штаб, – приказал я Сухомлину и Якубе, – только в настоящий штаб. И не посмейте их тронуть! Ты не смотри так на меня, Якуба. – Я обернулся к Шапкину: – Мы с тобой не только солдаты, но и великие гуманисты.

Село Песчанка близ Сталинграда.

Генерал Шувалов зачитывал войскам, построенным в резервную колонну, приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Донского фронта:

Генерал Шувалов поднял руку и крикнул:

– Ура!

Войска отвечали криками:

– Ура великому Сталину!

Гремело «ура» в морозном воздухе сталинградского села Песчанки.

Коленопреклоненные, мы принимали гвардейское знамя. Слово за словом мы повторяли за своим командиром слова клятвы. Не только полк, но все армии, действовавшие в районе Сталинграда, получили гвардейские знамена.

Мы еще не знали, как в дальнейшем к каждому из нас обернется боевое счастье, но мы знали одно: гвардейцы обязаны сражаться еще лучше.

В апреле мы шли на Курскую дугу. Там было определено место нашей армии.

– Летите, спасайтесь, соловьи курских лесов! – сказал шагавший рядом! со мной Федя Шапкин. – Другие песни мы там запоем.

На Курскую дугу двигался полк Градова. Мы видели полковника, проезжавшего на автомобиле мимо нашей колонны.

Его глаза разыскивали знакомых. Вот он увидел меня и поднял приветственно руку, а мне хотелось броситься к нему и обнять, как отца.

Вот он заметил высокого Бахтиарова, идущего с перевязанной головой, и приветственно махнул рукой. Градов приложил руку к козырьку, увидев Загоруйко и братьев Гуменко, и скрылся в донском глубоком овраге. Он догонял Медынцева.

Я не знал еще, что придется нам снова встретиться в самой необычной обстановке, что снова его стальные глаза обласкают меня и он поделится со мной еще одной суровой частицей правды.

Мы идем к древним городам России, еще занятым врагом, – Белгороду и Орлу. Идем на запад.

На площади, возле взорванного Краснодарского вокзала, стоял рейсовый автобус на Псекупскую.