Как ни обессилел Варяжко за время долгого пути, но уснуть он не мог: слишком велико было желание ощутить под ногами качающуюся палубу, увидеть пену прибоя и необъятную морскую даль...

Тёмно-лиловое небо, казалось, придавило сельву, растекаясь по ней липким удушьем. Все застыло, оцепенело. И только тишина, тягучая, густая, властвовала над лагерем забывшихся в глубоком сне воинов. Где-то чуть слышно завыл койот. Потом звук повторился ближе. Варяжко поднял голову, затем присел. Напрягая зрение и слух, он пытался понять, почему осторожный зверь, обычно избегающий встреч с людьми, приближается к ночному лагерю мешика.

Стрела просвистела по-змеиному тихо и тонко. В бешенстве Белый Орёл ударил себя кулаком по колену. В стремлении поскорее достичь Океана он пренебрёг безопасностью своих воинов! Не высылал дозоры, не выставлял боковое охранение… Он только шёл и шёл вперёд… До моря оставалась какая-нибудь тысяча полетов стрелы, и тут-то их людей выследил большой отряд какого-то дикого племени. Не было сомнений в том, что дикари обнаружили мешика еще на границе своих владений и скрытно преследовали, чтобы напасть в темноте. Ни мешика, ни майя не нападали ночью, но для диких племён ночь всегда была временем охоты.

Вторая стрела прошелестела у самого уха руса и, скользнув по забралу, вонзилась в чье-то горло, заглушив крик боли и ужаса.

Как только тишину ночи разорвала команда Белого Орла, полумертвые от усталости воины мгновенно ожили. Еще секунда — и они сомкнулись в боевой строй. Так решительно и быстро могли действовать лишь отборные воины тлакатеккатля. Молча, без единого возгласа они бросились в атаку на едва различимых во тьме врагов.

Никто не просил пощады. Даже раненые не стонали. В густом мраке слышалось лишь хриплое дыхание бойцов, тупые удары палиц да скрежет обсидиановых мечей. Битва длилась до самого рассвета. Она не утихала, пока не был убит последний воин мешика. Шлем с забралом и кольчужная рубаха спасали Варяжко от смертельных ран, но ноги и бедра были исколоты пиками и мечами. С обломками стрел, торчащими из ран, он сражался, стоя на возвышении, и десятки бронзовых тел, одетых лишь в набедренные повязки грудились у его ног... В правой руке у него был меч, в левой — обсидиановый нож. Варяжко непрерывно отражал удары, колол, резал, рубил. Все труднее становилось поднимать немеющую руку, и он чувствовал: еще немного, и силы покинут его. Но и дикари, плотным кольцом окружив холмик, с удивлением смотрели на массивный силуэт неведомого вождя, резко выделявшийся на фоне посветлевшего неба. Никто не решался подойти к нему ближе — мешала не только груда тел вокруг него, но и страх перед неуязвимым чужаком.

Варяжко надсадно, с хрипом дышал… Он понимал, что ещё один приступ дикарей будет для него последним. У него уже не достанет сил, чтобы отразить его. Вдруг в круг дикарей шагнул высокий воин. Он был одет так же, как и все остальные, но на его плечи была наброшена шкура ягуара, оскаленной пастью прикрывавшей его голову. Дикари затихли… Стало ясно, что это их вождь.

Воин шагнул ближе, что-то пристально разглядывая на груди Варяжко… И вдруг наступившую тишину разорвал испуганный крик вождя дикарей. Он показывал палицей на нефритовую пластинку Кецалькоатля, висевшую на груди Варяжко, и орал: «Кукулькан! Кукулькан!» Дикари бросили оружие и дружно упали на колени, уронив головы в толстый слой листвы под ногами. И лишь вождь, стоя на коленях, тянул руки к Варяжко, словно умоляя покарать его за святотатство…

Сверкнул меч, и голова вождя покатилась к склоненным головам его воинам. Не поднимая голов, они глухо зароптали, завыли, раскачиваясь телами…

Чтобы не искушать судьбу, Варяжко развернулся и скорым шагом пошёл к морю.

Никто не преследовал его…

Отойдя подальше от места сражения, Варяжко остановился у небольшого ручья, чтобы промыть и перевязать раны. И с удивлением увидел, что в нескольких местах рубашки и в правом бедре торчат длинные шипы кактуса. Варяжко знал, что это такое… Такие шипы дикари выстреливали из своих духовых трубок - пукуна, свёрнутых из широких пальмовых листьев, обмотанных волокнами ротанга. Но прежде, чем выстрелить, шипы надрезались и пропитывались ядом…

Варяжко промыл раны и выдернул шипы. В тех местах, где шипы пробили кожу, он сделал надрезы и постарался выдавить как можно больше крови, чтобы избежать заражения. Наложив на раны повязки, Варяжко отправился дальше…

Он шёл без остановок, лишь изредка прикладываясь к овечьему бурдюку с водой… Но к вечеру он почувствовал головокружение и сильный озноб. Значит, яд всё-таки попал в кровь… Варяжко нашёл куст коки и, сорвав несколько листьев, разжевал их. Идти стало легче… Но теперь ему нужно было отыскать саговую пальму, которой мешика лечили укусы ядовитых змей. И скоро он увидел толстый ствол, низкий, усаженный остатками черешков, с большими, перистыми листьями. Сломав пару листьев, Варяжко обильно пролил соком пальмы повязки в местах поражения шипами. Подождав, пока сок впитается, он снова пропитал им повязки. Уже темнело, и Варяжко решил переночевать на пальме, чтобы утром снова подлечить раны её соком.

Сон его был тревожный… Он то просыпался от озноба, то проваливался в жаркую, липкую духоту.

Выпив много воды и промочив соком пальмы повязки, Варяжко отправился дальше… 

Скоро Варяжко уже не мог идти… Он убил ножом саженного удава, который неосторожно опустил свою любопытную голову из листвы кокосовой пальмы, и съел его сырым. И это была его единственная пища за три дня. Места, пробитые шипами, воспалились, покрывшись глянцевитой красновато-синей кожицей, ранки саднило и дёргало. Варяжко несколько раз вскрывал и промывал их соком саговой пальмы, но это уже мало помогало, лишь ненадолго снимая воспаление. Его упорное устремление к морю поддерживали только листья коки, которые он жевал, когда сил уже не оставалось…

Но как ни длинен и тяжёл был его путь, настал день, когда Варяжко выполз из сельвы на прибрежную отмель. Соленый ветер освежил его лицо. Он попытался встать, опираясь на меч, но не смог: силы оставили его...

Вдали, у полосы рифов пенился прибой, и качалась на волнах красавица-лодья, хлопая на ветру спущенным парусом. А на косе, избранной им много дней назад для строительства лодьи, было тихо и безлюдно. Лишь трупы надсмотрщиков гнили на берегу, уставив пустые глазницы в небо. Между трупами не спеша расхаживали падальщики-грифы с безобразными голыми шеями и отвислыми зобами. Заметив человека, они с хриплыми криками тяжело взлетели и сели чуть поодаль. «Что тут произошло?
– подумал Варяжко, оглядывая поле битвы. — Кто убил мешика? Взбунтовавшиеся рабы или те самые дикари, что напали на нас?» Но никто уже не мог дать ответ на эти вопросы. И впервые в чужой земле руса охватило отчаяние. Что он может теперь сделать - без гребцов, израненный, один против Океана?!