— Почему?

— Потому что, как показывает практика, в подобных делах невозможно добиться надежных свидетельских показаний.

На этот раз ему не надо было мне подмигивать. Я понял, о чем речь. Неверно называть это трусостью: если жизнь человека угрожает превратиться в ад, если он может обречь себя на постоянные придирки, длящиеся неделями, а то и годами, то не так-то просто заставить его сказать несколько хороших слов о контрреволюционере. На самом деле гораздо интереснее было посмотреть, кто будет свидетельствовать против меня, и угадать, почему они это сделали.

Я спросил про «заявление», которое мне предложили подписать и которое мне не удалось прочитать.

— Не подписывай, — сказал Эусебио Векслер. — Речь идет о подготовленном признании, и даже если оно выглядит невинным, то можно легко запутаться в формулировках.

Поэтому, когда он ушел, я отказался читать и подписывать бумаги. Это стоило мне дополнительного сеанса истязаний, но поскольку следующим утром мне предстояло участвовать в судебном заседании, меня не сильно отделали.

В ту ночь мне снилась Ирис. Она выросла, но у нее осталось детское личико. Ирис была одета в форменную рубашку и синюю мини-юбку, как у майора Кантильо. и она бросала мне в лицо гневные вопросы: «Да-да-да-да-ДА?! ДА??!»

Судебные слушания по моему делу были закрыты для прессы, публики и международных наблюдателей. Они проходили в небольшом зале Народного суда провинции Марианао. Политические дела не всегда слушались за закрытыми дверьми. В более важных, чем мое, делах процесс провозглашался «открытым», но зал до начала заседания наполнялся отобранными прокуратурой людьми, чаще всего агентами Госбезопасности, так что нежелательным зрителям могло быть отказано во входе.

Такие дела разбирает суд из трех человек: юриста и двух народных заседателей. Последние назначаются из числа соседей (то есть из КЗР), членов профсоюзов или других массовых организаций и работают по тридцать дней. Их задачей является проследить, чтобы «воля народа» находила выражение в судебной системе. Официально в государстве существовало такое правовое понятие: формальная юстиция «не возвышается над интересами народа». Для того чтобы получить назначение на должность народного заседателя, надо, естественно, иметь чистый послужной список и минимум нареканий со стороны местных мелких агентов.

Миранды в зале не было, несмотря на то что для близких родственников было сделано исключение. Не уверен, что я ждал ее прихода и хотел ее там видеть. Я испытывал смешанные чувства, я бы даже сказал, хаотические. Миранда была не виновата, что я оказался в такой ситуации, наоборот, она предостерегала меня. Ее предательство было другого плана. И в глубине души я не хотел, чтобы она видела, как меня будут порочить и унижать в суде.

Моя мама пришла. Она уселась сзади, между ней и другими присутствовавшими было два пустых ряда стульев. Когда я пытался поймать ее взгляд, она отводила глаза. Я был небрит, и от меня дурно пахло: именно так обычно представляют предателей. Для нее происходящее было ужасно унизительно. Мама верила в революцию. Сейчас она услышит доказательства того, что пригрела на своей груди змею.

Основательные доказательства. Государственный обвинитель начал свою длинную речь, рассказав об унаследованных грехах, о том, как преступник Алехандро Эскалера сбежал с Кубы в 1959-м, завербовался в армию в Майами и прошел оплаченную ЦРУ секретную программу подготовки войск для вторжения на Кубу. Далее он описал попытку интервенции, о чем присутствовавшие и так прекрасно знали. Потом он рассказал о роли Алехандро в этой кампании и о том, как он умер позорной смертью на кубинской земле. Я почувствовал, что начинаю злиться. Какое отношение это имеет к моему делу? Я прошептал несколько слов Векслеру и стал ждать, что он выразит протест.

Но мой защитник продолжал сидеть молча.

Откуда взялись эти сведения? Этот вопрос будет мучить меня до конца дней. Казалось, что следователи Управления государственной безопасности знали мою жизнь лучше меня. Им были известны даты событий, которые я не мог назвать, например день, когда мы с Мирандой были в музее на Плая-Хирон: это было важно для объяснения того, «как обвиняемый вступил на контрреволюционный путь». Неужели Миранда рассказала им? Такое казалось невероятным. Внезапно я вспомнил, что предъявлял свое удостоверение личности тупой и безразличной тетке в музее. Интересно, она записывает сведения и архивирует их? Я и не подозревал, что наша система может быть настолько эффективной. Как будто бы посещение музея, практически обязательное для всех правоверных кубинцев, было подозрительным занятием. А может, подозрительным было то, что мы поехали туда добровольно. Людей так часто заставляют действовать «добровольно», что смысл этого понятия совершенно изменился. Если люди предпринимали что-либо по собственной инициативе, это казалось ненормальным.

Другие «факты» были и вовсе абсурдными. Порой казалось, что судьи вот-вот заснут, и тогда, чтобы удержать их внимание, важно было представить меня крупной рыбой. Обвинитель ошеломил всех, в том числе и меня, сообщив, что со мной связался агент ЦРУ в Гаване и передал мне деньги за распространение «вражеской пропаганды».

На этот раз Векслер отреагировал. Он поднялся и задал четыре вопроса: кто был агентом, где и как со мной связались, куда делись деньги и в чем заключалась «вражеская пропаганда».